— Ради бога, господину Шарвёльди, кажется, дурно! — вскричала госпожа Бальнокхази.
Тот и в самом деле страшно побледнел и пошатывался, но всё ж держался на ногах.
— Не стану, братец, возражать, — закладывая руки за спину чтобы скрыть дрожь и даже пытаясь улыбаться, сказал он неверным прерывающимся голосом. — Но ты не самое удачное место и время выбрал для своих обличений. Господин Дяли с этой барышней сговорён, нынче здесь готовилось обручение.
— Сердечно рад, что помешал, — сказал Деже невозмутимо. — Думаю, что оказываю добрую услугу дорогим родственникам, удерживая от шага, который ведёт в пропасть.
— На это вы мастер, — усмехнулась госпожа Бальнокхази не без горечи, вспомнив подобную же услугу, оказанную ей ровнёхонько десять лет назад. — Ну, если вы так самоотверженно удерживаете нас на краю пропасти, так, может, разделите по-дружески и угощение которое расстроили? Окажете честь?
И это был тоже след её бродячей жизни, этот цинизм.
Гостям, иначе говоря, недвусмысленно указывали на дверь.
— Премного обязаны, — в том же приторно-любезном тоне ответствовал Лоранд. — Откушали бы, но нас дома ждут.
— И ждут, кого обидеть было бы непозволительно, — подхватил Деже, благодарный за поддержку.
— О, тогда не смеем удерживать, — со всей возможной язвительностью отозвалась Бальнокхази. — Поклон милой Ципре и милой Фанни. Мы их очень любим обеих — и вам желаем у них успеха. С тем бы и полумесяц в гербе Аронфи получил должное объяснение: у одного будет подкову означать, у другого — рогалик! Адье, дорогой Лоранд! Адье, милый Деже!
Рука об руку братья удалились, поспешая обратно к Топанди.
Заключительный выпад госпожи Бальнокхази совсем развеселил Деже. С него и начал он рассказ о визите. Бальнокхази, дескать, поздравляет с обновлением герба Аронфи. С «подковой» и «рогаликом»: цыганкой и булочницей.
Но Лоранду было не до смеха. Какое же безмерное ожесточение против него должно было накипеть на сердце у этой женщины, чтобы излиться столь откровенно! И так ли несправедливо было её желание, чтобы юноша открыл ей свои объятия, увлёк вместе с собой в пропасть, на поругание, на смерть и на загробные муки, коли уж действительно полюбил? Разве не вправе она теперь насмехаться над ним, убоявшимся греховной романтической страсти, предоставившим падать ей одной?
За столом Деже пересказал Топанди своё выступление у Шарвёльди, сияя, точно юнец, который хвастает первой дуэлью.
Рассказ, однако, произвёл непонятное для него впечатление. Лицо Топанди принимало всё более растроганное выражение. Потом он посерьёзнел, всё поглядывая на Лоранда. В конце концов Деже сам глянул на брата — и, к изумлению своему, увидел, что тот утирает глаза платком.
— Ты плачешь?
— Бог с тобой. Лоб вытираю. Рассказывай, рассказывай!
После обеда Топанди отозвал Лоранда в сторонку.
— Так он ничего не знает о том, что я тебе говорил?
— Ровно ничего.
— Значит, даже не подозревает, что его рассказ — нож вострый для убийцы его отца?
— Нет. И пусть лучше никогда об этом не узнает. Нам выпала двоякая миссия: миссия счастья и отмщения. Но обе сразу ни одному выполнить не дано. Он в блаженном неведении, с чистым, невинным сердцем, восторженной душой вышел за счастьем — пускай и будет счастлив. Пускай не отравляют его дней мысли, снедающие меня. Пусть я один буду добычей горести. Достаточно меня, чтобы отомстить. Тайну будем знать только мы да ещё бабушка наша — да сам фарисей. Мы и расплатимся с ним без счастливцев.
XXIII. Радость
— Ну, теперь побыстрее к твоей, — сказал Лоранд на следующее утро брату. — Свои дела я уладил.
Деже не стал спрашивать — какие, и без того нетрудно было догадаться. Они с Топанди быстро должны были всё решить. Топанди — приёмный отец девушки, и Лоранду достаточно было только открыться ему во всём, о чём он до дня катастрофы имел столь грустное право умолчать.
Деже и не догадывался, что «уладил» относилось единственно к посещению ими Шарвёльди. Да и как было додуматься, что Мелани, которую ему представили как невесту Дяли, всего за неделю перед тем была кумиром брата, светочем его души?
И светоч этот погас.
И если убить Лоранда не удалось, его превратили, во всяком случае, в живого мертвеца. Этот человек ходил, разговаривал, участвовал в житейских делах, смеялся и развлекался; но сам-то знал, что с некоторых пор лишь притворяется живым.
Подразумевая всё ещё Ципру, Деже только осведомился:
— Когда?
— Вот как вернёмся, — с лёгким сердцем ответил Лоранд.
— Откуда?
— С твоей свадьбы.
— Но ты же сказал, что моей должна предшествовать твоя.
— Фу, опять ты за своё крючкотворство! — вспылил Лоранд. — Я тебе говорил о явке, а не о приговоре. Хотел, чтобы моя ответчица была вызвана раньше, только и всего. А у тебя есть возможность быстрее провести своё дело по инстанциям. Ты по просроченной ипотеке долг взимаешь, и твоё разбирательство продлится самое большее три дня.
— Ну и объяснение! Ты хочешь сказать, что твоя свадьба потребует более долгих приготовлений?
— Гораздо более долгих.
— Какие же такие сложности у вас с Ципрой?
— Ты сам прекрасно знаешь. Такие, что она до сих пор некрещёная. А первое, что потребуется для свадьбы, это выписка из церковной книги. Топанди растил бедняжку как дитя природы. Не могу же я её такой к матушке привести! Сначала ей надо усвоить элементарные христианские понятия и буквы знать хотя бы не хуже крестьянки. А на это недели уйдут. Вот и приходится ждать.
Нельзя было не признать основательности этих доводов.
И Лоранд, может быть, говорил всё это даже почти всерьёз. Может быть, приходила ему мысль, что девушка, любящая его всей душой, счастлива была бы и разбитое сердце получить. Но с ней он ни слова об этом не проронил. Ципра видела его в безутешном отчаянии над тем письмом, и было бы чистой насмешкой над её верностью предложить ей теперь руку вчерашнему кумиру назло. В ответ на пылкое чувство не иметь ничего взамен, кроме леденящей мести.
Надо дать сердцу отойти. Пускай взбудораженные чувства вернутся в своё русло.
А тем временем добрым уроком послужит супружество Деже. Почаще бывать в Ланкадомбе, где молодая пара проведёт свой медовый месяц. Любовь — наглядный пример и лучший учитель. А потом… ведь и кладбище весной зеленеет.
В полдень оба молодых человека вернулись в Солнок.
А оттуда вскоре же поехали домой.
О, заветное слово: домой! Домой, где ждёт родная мать! В скольких тешащих душу местах ни побывает человек, в каких хоромах тщеславия иной раз ни погостит — и сам даже своё гнездо совьёт, собственный дом оснуёт, — а всё-таки со сладостным замиранием вступает он опять под родимый кров, где стараниями материнских рук всё сохранилось как в далёком детстве, всё напоминает, подсказывает: пока ты вёл там свою бурную, разнообразную жизнь, здесь для любящего сердца время остановилось и прошлое стало единственной усладой и отрадой.
Здесь в аккуратном порядке хранятся все твои детские игрушки: хоть снова садись и играй. Здесь сложены все твои потрёпанные школьные книжки: можешь опять перечитать и вспомнить давно позабытое, что слыло когда-то последним словом науки.
Целую счастливую неделю Лоранд провёл дома. Фанни же мамаша Фромм увезла тем временем обратно в Пожонь.
После того как Деже попросил Фанниной руки и она стала его невестой, привезти её к себе полагалось из родительского дома.
И всё семейство Аронфи за исключением матери жениха отправилось по прошествии недели за невестой.
В двухэтажном домике на Фюрстеналлее встретили их те же лица, только постаревшие на десять лет. Всё тот же Мартон кинулся отворять дверцу фиакра, только хохолок на голове стал у него белый, точно у какаду. И папа Фромм по-прежнему поджидал гостей в дверях, хотя подбежать к ним уже не мог: половина тела у него отнялась после удара. Он стоял, опираясь на костлявого, долговязого молодого человека, которому, вероятно, немалых усилий стоило с помощью разных свирепых фабр придать вид настоящих усов редким волоскам, никак не хотевшим расти на верхней губе. Нетрудно было признать в нём Генриха. Добрый малый, наверно, улыбнулся бы в эту минуту во весь рот, кабы не эти проклятые, стягивавшие губы нафабренные усы.