— Ладно, парень! Тогда спорим!
— На что?
— На двадцать бутылок шампанского! И чтобы тут же выпить.
— Идёт.
— А кто сробеет, с того — отступное!
— Вот оно!
Оба достали кошельки, выложили по стофоринтовому билету.
Я тоже вытащил кошелёк, достал из него сложенные бумажки — но не ассигнации.
— Вынь из сумки мои пистолеты! — крикнул Лоранд гайдуку.
Гайдук оба положил перед ним.
— А заряжены они? — усомнился Дяли.
— Глянь в дуло, головка пули смотрит прямо на тебя.
Дяли почёл за лучшее поверить не глядя.
— Значит, на спор: проигравший за двадцать бутылок платит.
Лоранд взял свой стакан, чтобы перелить из него в пистолет красное вино.
Всё охмелевшее общество примолкло во время этой сцены, застыв в каком-то мучительном напряжении. Все взоры приковались к Лоранду, словно силясь отвратить его от этой безумной затеи. На лбу Топанди выступили крупные капли пота.
Я мягко придержал Лоранда за руку, в которой был пистолет, и посреди общей тишины спросил:
— А может быть, вам жребий бросить, чтобы решить, кто первым проделает эту вашу штуку?
В замешательстве оба подняли на меня глаза.
Кажется, их тайна раскрыта?
— Только, если будете тащить жребий, — продолжал я спокойно, — не забудьте получше проверить свои имена, чтобы не повторился тот фокус, что десять лет назад, когда вы решили, кому с белой слонихой танцевать!
— Какой фокус? — побелев как мел, пролепетал Дяли, привставая со стула.
— Да ведь ты, Пепи, всегда фокусничать любил, вот и в тот раз вы меня заставили жребий тянуть и сказали бросить обе бумажки, и вынутую, и оставшуюся, в камин. Но я бросил вместо них танцевальную программку, а записки спрятал, сохранил. Ты и вместо своего Лорандово имя написал. Так что какую бы бумажку я ни вытянул, везде стояло бы: Лоранд Аронфи. Вот они, при мне: две половинки разорванного листка, одно и то же имя на обеих, на обороте письма от госпожи Бальнокхази.
Дяли медленно поднялся, вперив в меня неподвижный взгляд, будто перед ним вырос призрак.
А между тем в моём голосе не было никакой угрозы. Я скорее подтрунивал. С улыбкой разгладил перед ним и составил вместе два клочка лиловатой бумаги, которые в точности совпали.
Зато Лоранд, сверкнув глазами, выплеснул свой стакан прямо в лицо принявшему непринуждённую позу светскому хлыщу. Тёмно-красное вино потекло по его белому вышитому жилету.
— Спорить с людьми в подобном состоянии не имеет смысла, — стирая салфеткой с лица следы этого поношения, произнёс Дяли с небрежной холодностью. — На оскорбления пьяных я не отвечаю.
И попятился к выходу.
Скованные изумлением присутствующие ему не препятствовали. Стряхнув опьянение, они в первую минуту растерялись, не зная, как поступить и что делать.
Но я-то, я был трезв, мне не надо было стряхивать опьянение.
Вскочив и одним прыжком настигнув беглеца, схватил я его за шиворот, словно разъярённый тигр какого-нибудь жалкого мышонка.
— Я, я не пьяный! Я вообще не пью, и ты это знаешь! — возопил я, сам себя не узнавая, и притиснул к стене негодяя, который затрепыхался, как пойманный нетопырь. — Я, я дам тебе по физиономии за эту твою фальшивку, негодяй!
Хорошо знаю, что мой удар был бы для него последним — скорее к моему, чем к его несчастью, не окажись рядом мой добрый гений, не удержи меня от недостойной расправы.
Кто-то вдруг поймал меня сзади за поднятую руку. Стоило мне глянуть — и кулак мой опустился сам собой.
Это была Фанни.
— Деже! — с искажённым от ужаса лицом вскричала моя сговорённая. — Эта рука — моя! Ты не имеешь права её марать!
Она была права. Я позволил обуздать себя, смирил свой яростный гнев, вытолкнув за дверь трясущегося негодяя — не знаю уж, упал он или нет. И обернулся, чтобы принять Фанни в свои объятия.
К тому времени проникли в залу и маменька с бабушкой.
Весь этот мучительный вечер бедные женщины провели у себя в комнате, стараясь сидеть как можно тише, чтобы не выдать своего присутствия и услышать хотя бы Лорандов голос. С дрожью внимали они и ужасной заключительной сцене, слыша уже не только голос, но и каждое слово — а при моих исступлённых восклицаниях не могли больше вытерпеть: выбежали и стали пробиваться к Лоранду с криком: «Детка! Сыночек мой!»
Все вскочили при этом достойном величайшего уважения зрелище. Две коленопреклонённые женщины пред восставшим из гроба юношей.
Хмель и вызванное потрясающей неожиданностью оцепенение прошли.
Маменька с душераздирающими криками: «Лоранд! Лоранд!» — прижимала к себе сына. Бабушка молча гладила, пожимала его руки, не в силах ни зарыдать, ни слово вымолвить.
— Милый, дорогой Лоранд…
Брат поднял обеих женщин, подвёл ко мне.
— Его обнимайте, не меня. Вот кто победитель!
И тут он заметил припавшего ко мне ангела-хранителя, всё не выпускавшего мою руку. Теперь только достигли его сознания выдавшие наш с Фанни секрет слова: «Это рука моя».
— Вот оно что, — улыбнулся он мне. — Ты, значит, уже вознаграждён!.. Хорошо, предоставь тогда плачущих мне.
И он бросился к ногам усталых женщин, благоговейно обнимая их колени, чувствуя себя недостойным даже след их поцеловать.
— О, мои любимые! Мои дорогие!
XXI. Письмо
О чём уж было переговорено, чтó пережито заново в эту ночь истомлёнными долгой разлукой, лучше умолчим. Есть вещи святые, для посторонних неприкосновенные.
Лоранд признался во всём — и за всё получил прощение.
И радовался этому прощению, точно ребёнок, на которого перестали сердиться.
У него и правда было такое чувство, будто он заново родился и волен продолжать жизнь, прерванную десять лет назад. А всё за это время случившееся — словно кошмарный сон, о котором напоминает лишь отпущенная им густая борода.
Утром они с Деже встали поздно. Давно не удавалось поспать так сладко.
Вместо смертного — сон живительный.
— Погоди, старина, радоваться, — сказал брату Лоранд, — я для вас ещё одну капитальную новость готовлю, сюрприз один.
Угрозу свою произнёс он, однако, таким весёлым голосом, что Деже совсем не испугался.
— А ну, выкладывай!
— Я, — сказал Лоранд, заранее наслаждаясь эффектом, который произведёт его новость, — домой с вами не поеду.
— Как? А что же ты собираешься делать? — сделал Деже большие глаза, как Лоранд и ожидал.
— Сбежать от вас хочу, — сообщил Лоранд, жмурясь и крутя головой от удовольствия.
— А! Рискованное предприятие. Но куда же, позволь спросить?
— Ха-ха! Не только спросить позволю, но и с собой тебя изволю прихватить. Чтобы и дальше за мной присматривал, как до этого.
— Что ж, разумно. И куда мы отправимся, можно узнать?
— Назад в Ланкадомб.
— В Ланкадомб? Что ты там потерял?
— Ум свой последний. Ну-ну, не смотри на меня с таким видом, будто хочешь спросить: «А был он у тебя?» Ты-то вот, кажется, столковался с этой девочкой, своей заменщицей? Она, по-моему, и маменьке, и бабушке очень приглянулась. Кроме тебя, кажется, никому бы её не отдали. Но я-то ведь не дал ещё своего благословения. Моего согласия ты, старина, ещё не получил.
— Поддерживает надежда, что и твоё сердце умягчится.
— Но не так скоро. Послушай, что я тебе скажу.
— Слушаю.
— В своём завещании я отказался в твою пользу от всех благ земных. Оно у тебя со всеми печатями. И вот теперь хочу забрать эти блага обратно. Зная тебя, думаю, что ты рад будешь несказанно. Во всяком случае обеднеешь ровно наполовину, потому что другая половина нужна мне.
— Это я и сам бы сделал, не дожидаясь напоминания; но что общего между твоим завещанием и моей заветной тайной?
— Ты, однако, тугодум! Неужто непонятно? Так слушай: вот мой ультиматум. Я не хочу, чтобы ты женился — раньше меня.
Деже кинулся брату на шею. Он всё понял.
— Значит, твоё сердце кем-то занято?