Как-то за неделю до Рождества Джеймс встретил господина Ропьера (того самого, что плохо обошелся с бедным скрипачом), когда он ехал из дома сэра Тимоти Тайррелла, где он гостил. Джеймс вежливо с ним поздоровался, но Ропьер насмешливо заявил ему:
- Я слышал, что ваша мамаша теперь каждую ночь приковывает вашу шуструю сестрицу Мэри к постели амбарным замком!
Он поехал было вперед, но Джеймс поскакал за ним и, схватив за сюртук, сволок его с седла на землю, затем спешился, поднял молодого подлеца, дал ему по уху и воскликнул:
- Бери меч, подлец, и давай сразимся!
Но из этого ничего не вышло, потому что когда Ропьер оглянулся и убедился, что вокруг никого нет, он насмешливо заявил, что не собирается сражаться с младенцем! Джеймс обозвал его мошенником, еще раз съездил по уху и дал пощечину так, что у Ропьера вылетел зуб, потом сел на коня и уехал. Джеймс рассказал о случившемся мне, а Ропьер молчал: ему было стыдно.
Рождество на этот раз не было веселым для Англии. Погода была ужасной - выпало много снега и стояли жестокие морозы. Чума свирепствовала в Лондоне весь год, уносила каждую неделю двести или триста человек. Споры между королем Карлом и парламентом настолько разгорелись на день святого Стефана, что на улицах Вестминстера произошло кровопролитие, и офицеры короля размахивали шпагами перед возмущенными толпами народа и подмастерьями в синих фартуках.
Для меня это Рождество было очень грустным, я пыталась сделать вид, что мне весело, чтобы показать, что мне наплевать на шепот, оскорбления и неприязненные взгляды, но, конечно же, я все это замечала, потому что не была ни слепой, ни глухой. Не стану подробно перечислять все укоры и оскорбления, не хочу вспоминать такое. Я жалела, что мы с Муном не подарили друг другу что-нибудь на память. Мне хотелось, чтобы у меня было хоть что-то, чего я могла бы касаться как свидетельства того, что ночь, проведенная в церкви, не была плодом моей больной фантазии.
Еще я очень тревожилась, не зная, где сейчас Мун. Может, он все еще в Лондоне или уже успел добраться до Ирландии? Но почему-то мне чудилось, что он до сих пор в Англии, потом я узнала, что чутье мне не изменило. Его отряд до Рождества задержался в Вестчестере, в начале нового 1642 года прибыл в Дублин.
Глава 9
Новый год начался так же плохо, как закончился старый. Король продолжал возмущаться парламентом, который выступил против двенадцати епископов, обвинив их в предательстве. Епископов посадили в тюрьму, "как сообщников архиепископа Лода", и теперь на воле оставалось только шесть епископов, но нашего епископа Скинера среди них не было. Его Величество мог уступить парламенту во всем, но ведь его епископов лишили мирской власти, с этим он смириться не хотел. За два дня до моего шестнадцатилетия, то есть 4 января 1642 года, король вне себя от гнева явился в палату общин, заседавшую в часовне святого Стефана, в сопровождении отряда примерно в четыре сотни вооруженных людей. Они попытались захватить пятерых членов парламента, среди них мистера Джона Пима, лидера партии страны и эсквайра Джона Хемпдена, родственника сэра Джона Пайя и самого богатого джентльмена во всей Англии, обвинив их в предательстве. Эта выходка оскорбила благородных мужей и, кроме того, все были заранее предупреждены о том, что к ним явится король, так что ничего из этого демарша у Его Величества не вышло, он заглянул в зал заседаний и, увидев, как он выразился, что птички упорхнули, недовольно извинился и удалился.
В те дни все печатные станки работали на полную мощность, потому что печаталось множество памфлетов на горячую тему - нужны или нет епископы, а так как король твердо решил поддерживать епископов, стали обсуждаться следующие вопросы - "Суд или страна" и "Король и Парламент". Но до сих пор в открытую сражались только по менее важным вопросам. Брат Ричард как-то привез из Оксфорда целую пачку памфлетов, написанных в поддержку точки зрения короля. Семь памфлетов были сшиты вместе и шли под единым названием "Некоторые рассуждения, написанные разными людьми и обсуждающие старинные и новые методы управления церковью". Должна признаться, что я не стала читать эти статьи, да и позже я не осилила их до конца. Но у нас в доме часто возникали по этому поводу острые споры. Отец и Ричард поддерживали эти статьи и говорили, что они хорошо написаны и в них верные мысли. Дядюшка Джонс и викарий были настроены решительно против, считали, что они проникнуты идолопоклонством, а наша матушка говорила, что с ее точки зрения в них слишком мало идолопоклонства. Мать была протестанткой и считала, что ее конфессия - золотая середина между папистами и пуританами. Моултоны и Арчдейлы отказались от папизма, потому что он перестал быть модным, подобно огромным шляпам и большим накрахмаленным оборкам, но в глубине сердца наши родственники тяготели к папизму.
Как-то к нам приехал дядюшка Джонс и бросил на столик в холле тонкую брошюру с памфлетом, крикнув нам:
- Этот памфлет дороже всех ваших визиток вместе взятых.
Мой отец в то время отбыл по делам в Тейм и, кроме Ричарда, в доме не было взрослых мужчин, только небольшой хихикающий с толстыми щечками медлительный священник по имени Роберт Пори, которого пригласил к нам погостить Ричард. Дядюшка Джонс сказал, что памфлет чудесно написан и начал зачитывать отрывки из него. Памфлет назывался "Почему синод выступает против прелатов".
Автор выступал за сторонников пресвитерианской дисциплины в церкви, которая господствует у шотландцев, отрицал тот факт, что только епископы охраняют церковь от раскола и что если их лишить власти, то сразу появятся бесконечные еретические и независимые секты. Он писал, что если они действительно охраняют церковь от раскола, то только потому, что действуют отупляюще на души людей, а это можно сравнить с тем, что паралич охранит человека от дрожи и судорог, боли и ран, и человек перестанет ощущать тепло и холод. Автор заявлял также, что епископы виноваты в восстании ирландцев, потому что они духовно иссушили ирландцев и те стали мстить англичанам за то, что епископы не заботились об их душах.
- Подобный стиль, - заметил Ричард, когда дядюшка Джонс прочитал несколько выдержек, - более поэтичен и красив, чем стиль других авторов, мне кажется, что автор напоминает искусного ювелира, пытающегося изготовить орудия, но не может удержаться и украшает затейливой чеканкой обычные орудия войны.
- Все равно, - заметил дядюшка Джонс, - если из этого оружия выпустить пулю, то она убьет противника. Почитай и посмотри, какие дыры он пробивает в рассуждениях архиепископа Эндрюса и архиепископа Ашера из Армага. Тот, кто попытается спорить с этим молодым человеком, - ведь он еще молод, - сразу увидит, что преуспеть в этом трудно.
Ричард взял брошюру, прочитал несколько отрывков и кивнул в знак согласия. Затем поблагодарил дядюшку и сказал, что посмотрит написанное вечером. Но викарий Пори, увидевший краешком глаза имя автора, воскликнул:
- Клянусь Богом, я знаю это имя почти также хорошо, как и мое собственное. Мы с автором вместе учились в школе святого Павла, а затем в Кембридже в Крайст-колледж. Там мы жили в одной комнате и прошли весь курс обучения вместе, а затем тоже вместе отправились в университет в Оксфорд, чтобы получить ученую степень. С тех пор наши дороги разошлись. Могу поспорить на двадцать фунтов против сломанного фартинга, [Самая мелкая английская монета, равная 1/4 пенни, изъята из обращения в 1968 г.] что это тот самый человек - Джон Мильтон!
Дядюшка Джонс захотел выслушать информацию, которой обладал викарий Пори в отношении Джона Мильтона. Но отец Пори не желал дальше распространяться на эту тему, сказал только, что в течение пятнадцати лет практически с юношества до периода возмужания они поддерживали дружеские отношения и никогда не ссорились, но, однако же, никогда не были излишне откровенными между собой, расстались с легким сердцем и не переписывались. Викарий не искал встречи с господином Мильтоном, жившим в Лондоне, хотя его дом находился в четырех или пяти улицах от его собственного. Однажды они случайно встретились на улице и просто поприветствовали друг друга.