— Верно, — ответил Бальдассаре. — Но выяснить это, может, и не так уж сложно. Это, скорее всего, абонентный почтовый ящик на вокзале или в банке.
— А если этот ящик принадлежит кому-то другому? Например, какому-нибудь приятелю вашего дяди?
— У дяди Арнольфо не было друзей. Все они умерли. Он вел жизнь затворника, чтобы вы знали, — после паузы сказал Бальдассаре. — Ну ладно, синьор Бродка. Скажем, десять миллионов лир. Кроме того, я предлагаю вам свою помощь, если это будет касаться окружения дяди Арнольфо. Но не ожидайте от меня слишком многого.
— Я согласен. — Бродка подбросил ключ в воздух и ловко поймал его. Затем он выписал чек и протянул его Бальдассаре. — Если вспомните что-то такое, что может нам помочь, вы всегда найдете нас в «Альберго Ватерлоо».
Глава 9
После пятнадцати лет заключения Джузеппе Пальмеззано наконец вышел из римской тюрьмы «Регина Коэли». Пальмеззано, которого называли Асассином с тех самых пор, как он заколол владельца галереи ножом для разрезания бумаги, ростом был всего лишь сто шестьдесят пять сантиметров, зато весил восемьдесят килограммов, и даже скудная тюремная еда никак не сказалась на его фигуре.
Годы, проведенные в тюрьме, не смогли изменить и его характер. Что касается внешности этого человека, больше подходившей банкиру с Виа дель Корзо, чем киллеру, то за это время она почти не пострадала, за исключением того, что волосы вокруг его лысины, некогда темные, теперь были седыми. Как и раньше, в силу особенностей своего телосложения, он пользовался подтяжками и сохранил привычку носить белые носки под любую одежду.
Впрочем, какой бы потертой ни была его одежда, Пальмеззано умел носить ее с известной долей грациозности, чему очень способствовали его правильная осанка и слегка запрокинутая голова. Причина подобного положения головы заключалась, вне всякого сомнения, в его гордости, которая и заставляла его ходить, задрав нос. С другой стороны, такая привычка довольно часто встречается у людей маленького роста.
Человек, видевший Пальмеззано впервые, мог бы принять его за эстета, но никак не за безжалостного убийцу. То, что он являлся одновременно и тем, и другим, было, пожалуй, самым невероятным в этом человеке. Асассин с одинаковым успехом дискутировал о Чинквеченто[22] и нажимал на курок пистолета. Когда он был занят на упомянутом выше поприще, его обычно мягкое лицо за долю секунды изменялось, становясь уродливым и подлым, вселяя в человека страх.
Джузеппе Пальмеззано щурился на весеннем солнце, его полное лицо расплывалось в счастливой улыбке. Он смотрел на площадь перед зданием и думал о том, что запомнил ее совсем другой. Левой рукой Пальмеззано держал большой плоский пакет, правой — потертую дорожную сумку. В общем, он производил впечатление довольно беспомощного человека. Впрочем, после пятнадцати лет и семи дней пребывания в тюрьме в этом не было ничего удивительного.
Пальмеззано уже не надеялся, что его выпустят, поскольку через три года после заключения он одним ударом уложил охранника, который смеялся над его единственным увлечением и всячески издевался над ним. В результате охранника отправили в больницу с переломом челюсти, ибо Джузеппе просто терпеть не мог, когда его не воспринимают всерьез. Ведь Асассин был гением.
Он чувствовал себя родственной душой греческому художнику Апеллесу, считавшемуся великим мастером античности и умевшему так реалистично рисовать виноград, что люди пытались взять его в руку. Пальмеззано тоже так умел, но его дар заключался в копировании древних мастеров. Именно благодаря этой способности его любили в одних кругах и боялись в других. Короче говоря, Джузеппе Пальмеззано, будучи многогранной личностью, казался довольно странным типом, уникумом даже для такого города, как Рим.
Таксист, со скучающим видом ожидавший пассажиров и неотрывно глядевший на ворота тюрьмы, допустил ошибку, когда спросил у приближавшегося к нему Пальмеззано:
— А оплатить поездку ты сможешь, приятель?
Джузеппе поставил свои вещи на землю, подошел к водителю и со зверским выражением лица сказал:
— Если ты еще раз задашь мне подобный вопрос, то очень скоро будешь гулять в бетонных тапочках по дну Тибра, capito?
Водитель содрогнулся от ужаса. Он поторопился отнести багаж пассажира в свою машину, а потом скромно поинтересовался:
— Куда я могу вас…
— Виа Банко Санто Спиррито, — перебил его Пальмеззано. — А цену определю я.
В течение всей поездки он не произнес ни слова.
Прежде чем нажать на кнопку звонка под табличкой с надписью «Фазолино», он еще раз поправил свой пиджак, давным-давно вышедший из моды.
Открыл молодой слуга, очень представительный, и поинтересовался, как доложить.
Пальмеззано отодвинул слугу в сторону и сказал:
— Не надо шума, позаботься о моем багаже, приятель. — И прошел в темную прихожую. — Где Фазолино? — добавил Джузеппе, когда слуга испуганно приблизился, неся в руках его вещи.
— Я немедленно доложу о вас, — поспешил ответить молодой человек.
Прошло совсем немного времени, и в прихожую явился Фазолино. Он тут же узнал Джузеппе.
— Ты? — удивленно спросил он. — Я думал, тебя посадили пожизненно!
Пальмеззано ухмыльнулся.
— Возможно, так и было задумано. Но потом эти господа почему-то решили выпустить меня.
— Боже мой…
Только теперь Фазолино осознал всю глубину происшедшего события. Джузеппе Пальмеззано был на свободе. И если ему, Фазолино, начинающаяся болезнь не выбила из головы все воспоминания, то Пальмеззано знал более чем достаточно, чтобы отправить их всех на виселицу. Фазолино почувствовал, как у него задрожали колени.
— Я ведь могу остановиться здесь на пару дней? — сказал Джузеппе, словно это было само собой разумеющимся. — Я приехал сюда прямо из тюряги и еще не знаю, как оно дальше пойдет. Денег нет, квартиры тоже. Понимаешь?
— Конечно, — поспешно ответил Фазолино, пытаясь сохранять спокойствие. — Конечно, ты можешь пожить у нас. Но разве в отеле тебе не было бы удобнее?
Пальмеззано подошел к Фазолино почти вплотную.
— Ты не хочешь, чтобы я остался?
— Как ты мог такое подумать! Конечно же, оставайся! Если тебе нравится, можешь жить здесь, пока не надоест.
Джузеппе приятельски похлопал Фазолино по плечу, но хлопок был настолько силен, что Фазолино чуть не упал на колени. Теперь он уже не сомневался, что от гостя исходит явная угроза.
Некоторое время они стояли друг против друга, а потом Пальмеззано заявил:
— Я хочу поговорить со Смоленски. Пусть приедет как можно быстрее.
Фазолино вздрогнул. Он хорошо помнил те неприятные моменты, когда Джузеппе, вспыльчивый и нетерпимый, раздражался по малейшему поводу. Поэтому он осторожно сказал:
— Я с удовольствием помогу тебе, Джузеппе, но Смоленски стал важной птицей. Он теперь государственный секретарь…
— Ты что же, думаешь, я совсем спятил? — Голос Джузеппе звучал все громче. — Сам ведь семь лет отсидел! Неужели забыл, что в тюряге все прекрасно информированы — по крайней мере по части своих людей? Конечно, я знаю, что Смоленски сделал карьеру. Но я хочу поговорить с ним! Здесь и сейчас! — Пальмеззано подошел к телефону и протянул Фазолино трубку.
Фазолино дрожащей рукой набрал номер и испуганным голосом пробормотал:
— Ваше преосвященство, извините, что помешал, но у меня здесь человек, которого вы наверняка помните. Джузеппе Пальмеззано.
Либо кардинал был настолько потрясен, что не мог произнести ни слова, либо посылал небесам десятки проклятий, потому что прошла целая минута, прежде чем Фазолино униженно ответил:
— Нет, так оно и есть, ваше преосвященство. Пальмеззано стоит рядом со мной и хочет немедленно поговорить с вами. Он просит, чтобы вы приехали сюда.
Пальмеззано наблюдал за Фазолино с кривой улыбкой на губах. Наконец ему это надоело. Он отнял у Фазолино трубку и громко сказал:
22
Чинквеченто (итал. cinquecento — букв. пятьсот, а также 1500-е годы) итальянское название XVI века. Историками искусства и культуры используется для обозначения определенного периода в развитии итальянского искусства Возрождения — периода конца высокого Возрождения и позднего Возрождения.