После того, как Хрущев на XX съезде партии в 1956 году разоблачил культ личности Сталина, отверг «Краткий курс историй ВКП(б)» и потребовал, чтобы историки исправили искажения в официальной линии, «Краткий курс» Шестакова перестали печатать [979]. Однако дебаты по поводу новой учебной программы касались только вопроса о культе личности Сталина и обходили вопрос о русском народе [980]. Правда, кое-кто из историков, подхватив на-метившуюся на съезде тенденцию к развенчанию культа личности, выступил за пересмотр официальной позиции в отношении Ивана Грозного и некоторых других исторических персонажей с сомнительной репутацией [981]. В последующие годы наблюдалось также возвращение к более материалистическому толкованию истории, но в целом советская историография сохраняла свою национал-большевистскую ориентацию и во второй половине 1950-х годов, и в дальнейшем. И даже накануне распада СССР в 1991 году советские студенты продолжали заниматься историей по учебнику, написанному по известной схеме Шестакова, где, после краткого обзора почти тысячи лет существования России, основное внимание уделялось распространению марксизма, раннему революционному движению, ранним социалистам и истории КПСС.
Важно, однако, отметить, что, помимо нового витка борьбы партии за свой авторитет, в 1950 годы наблюдалось развитие альтернативного самосознания, связанного с принадлежностью к такой воображаемой всесоюзной общности, как «советский народ». Иллюстрацией этой возобновившейся кампании в поддержку «дружбы народов» [982] могут служить строчки из популярнейшей песни В. Харитонова: «Мой адрес не дом и не улица,/Мой адрес Советский Союз», которая, по замечанию одного из комментаторов, свидетельствует о стремлении популяризировать эту новую социальную идентичность [983]. Хотя аналитики, утверждающие, что никогда и не предполагалось заменить понятие национальной идентичности концепцией «советского народа», наверное, правы, это не опровергает данного тезиса [984]. В конце концов, трудно отрицать, что в 1950-е и 1960 годы советские идеологи более активно пропагандировали неэтническое, «всесоюзное» чувство идентичности, чем при Сталине, и строили свою пропаганду с помощью образов, отражавших модернизацию жизни, прогресс, урбанизацию, оптимистический взгляд на будущее. Эта «новая историческая общность людей», провозглашенная на XXIV съезде КПСС в 1971 году, оставалась любимым коньком советских идеологов вплоть до 1991 года [985]. Однако неясно, насколько широко чувство этой новой идентичности овладело массами. Один из исследователей пишет, например, что русским людям, привыкшим при Сталине к лестному руссоцентристскому популизму, концепция «советского народа» должна была казаться абстрактной и малопривлекательной [986].
И в самом деле, непоколебимая вездесущность национал-большевизма в эти годы доказывает, как глубоко запечатлелась в умах сталинская пропаганда конца 1930-х– начала 1950-х годов. Эпилогом к данной книге могло бы послужить одно из недавних исследований, утверждающих, что зарождение современного русского национализма произошло как раз в тот период. Согласно автору исследования, хрущевское неуклюжее обращение с интеллигенцией отпугнуло некоторых из них, заставив отойти на националистические позиции и образовать некое неопределенное движение, которое получило возможность накопить большую силу и влияние при следующем правителе, Л. И. Брежневе. Первая стадия развития этого движения — социальная активность, пробудившаяся в период «оттепели» как реакция на пренебрежение партийного руководства к деревенской культуре, природной среде и историческим памятникам, — достаточно хорошо изучена. То же самое можно сказать в отношении второй стадии, когда возникли более широкие культурные движения «деревенщиков» и приверженцев национальной старины, образовавших Всесоюзное общество охраны памятников истории и культуры (ВООПИК) [987]. Правда, недавно стало известно, что эти нео-националистические движения пользовались определенной поддержкой государства после прихода в 1964 году Л. И. Брежнева к власти. Н. Митрохин даже показывает, что некая «русская партия» сформировалась в Агитпропе вокруг М. А. Суслова [988].
Данное стремление укрепить легитимность своей власти и ее способность к мобилизации масс удивительно напоминает мотивы, которыми руководствовалась популистская пропаганда советского государства при Сталине. Интересен не только сам факт подражания сталинским методам популяризации марксизма-ленинизма в брежневскую эпоху, но и сходство пропагандистской риторики. Массовая культура, точно так же, как и в 1940-е, изображала русский народ стойким, талантливым и терпеливым, уже тысячу лет ожидающим своего золотого часа. Правда, внимание уделялось уже не только создателям империи, но и простым русским людям, однако они по-прежнему играли второстепенную роль. Отнюдь не случайно, что в брежневскую эпоху такой популярностью пользовалась массовая культура, близкая по своему содержанию и риторике к национал-большевизму 1940-х-1950-х годов. Мировоззрение многих людей сформировалось в годы правления Сталина, и это объединяло их с партийным руководством [989]. И было бы странно, если бы это не нашло отражения в их воображении и вкусе, в особенности, в хвалебных песнях в честь «великого русского народа». Хотя Ю. Н. Андропов в начале 1980 годов попытался свернуть с националистического курса, возрождение этих тенденций после 1991 года, идей, напоминающих о 1940-х и 1950-х годах и изложенных схожим языком, показывает, что и спустя несколько десятилетий после смерти Сталина классические темы национал-большевизма продолжают пользоваться популярностью в российском обществе.
В отличие от царской России и первых лет большевистского правления, когда еще не было четко сформулировано понятие коллективного самосознания, сталинскому режиму в период с начала 1930-х годов до середины 1950-х удалось пробудить в массах ощущение общности и товарищества. Когда в годы Первой пятилетки возникла необходимость мобилизовать население на выполнение народно-хозяйственных задач и укрепление боеготовности на случай войны, вся тематика советской литературы, кино, театра и изобразительного искусства была призвана воспитать у граждан преданность советской власти. Во второй половине 1930-х годов стал очевиден крах данной пропагандистской кампании, имевшей целью внедрить в массовое сознание чувство советского патриотизма с помощью популяризации целого ряда советских героев. Следом за этим фиаско, партийное руководство призвало на помощь популярные мифы и образы русского прошлого, чтобы поддержать мобилизационный потенциал официальной марксистско-ленинской линии. В попытке согласовать свою прямолинейную и последовательную политику с многовековыми традициями сталинский режим с невиданным размахом старался распространить в обществе идеи национал-большевизма, используя все возможные средства культуры и образования. Переиздавались классики русской литературы, ставились старые пьесы и оперы, вновь возводились на пьедестал некогда свергнутые выдающиеся личности прошлого, Крутое изменение курса советской пропаганды широко обсуждалось западными аналитиками, в особенности после того, как Н. С. Тимашев в 1947 году определил его как один из аспектов эпохи «великого отступления» [990]. Настоящая книга показывает, что усиление руссоцентризма — это проявление новой национал-большевистской политики, продолжающей популистскую идеологическую линию 1930-х годов, которая ставила задачу мобилизовать население всеми доступными средствами на выполнение плана индустриализации и на победу в возможной войне [991]. В этом отношении привлекают внимание два момента. Во-первых, развернутая мобилизация русской символики в 1937-1941 годы не являлась закономерным историческим процессом, а была скорее вызвана условиями, создавшимися в результате Большого Террора, и несостоятельностью более «советизированной» пропаганды. Во-вторых, каким бы всеохватным ни был руссоцентризм после 1937 года, его никак нельзя считать официальной поддержкой особого русского государственного или национального строительства, поскольку это требовало бы определенной институциональной, политической и культурной автономии для русской нации, а это никогда не входило в планы партийного руководства.
979
Спустя несколько дней после знаменитой секретной речи Хрущева среди документов для внутреннего пользования появились записки относительно планов переработки четверти всех школьных учебников, в том числе почти всех учебников истории (за исключением «Родной речи» и трехтомной «Истории СССР» Панкратовой) — см.: РГАНИ 5/18/76/6, 9-10, 14-24, 30-33. В результате изъятия из программы скомпрометированного исторического катехизиса были даже отменены экзамены, сдававшиеся старшеклассниками в конце учебного года.
980
РГАНИ 5/18/76/37-42.
981
Большой вклад в опровержение сталинского мифа об Иване IV внесла Панкратова, главный редактор «Вопросов истории». Наиболее полно этот вопрос освещен в публикации: Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева//Отечественная история. 2000. № 1. С 158-172. особ. 164-171. В двух полемических статьях отражены споры, разгоревшиеся по этому поводу в официальной исторической науке: С. М. Дубровский Против идеализации деятельности Ивана IV // Вопросы истории. 1956. № 8. С. 121-129.
М. Д. Курмашева Об оценке деятельности Ивана Грозного // Вопросы истории. 1956. № 9. С. 195-203. См. также: Л. А. Сидорова Анна Михайловна Панкратова // Историческая наука России в XX веке. М., 1997. С. 429-433; Maureen Perrie. The Cult of Ivan the Terrible in Stalin’s Russia . New York , 2001. P. 179-191.
С.М. Дубровский, который был известным противником культа Ивана Грозного, в годы хрущевской оттепели выступил также против установки памятника Юрию Долгорукому под тем предлогом, что не подобает возводить на самых видных местах столицы социалистического государства памятники таким чуждым народу личностям, как князь, живший в XII веке. Редактору «Известий» было прислано письмо читателя, несогласного с Дубровским; см.: ОР РГБ 797/17/12/1-6, опубл. в: Московский архив; историко-краеведческий альманах. Вып. 1. М., 1996. С. 341-342.
982
Lowell Tillett The Great Frienship: Soviet Historians on the Non-Russian Nationalities. Chapel Hill , 1969. P. 194-284.
983
Roman Szporluk. The Russian Question and Imperial Overextension//The End of Empire? The Transformation of the USSR in Comparative Perspective/Ed. by Karen Darwisha and Bruce Parrot. Armonk, 1997. P. 82; Szporluk. Introduction: Statehood and Nation-Building in the Post-Soviet Space//National Identity and Ethnicity in Russia and the New States of Eurasia/Ed. by Roman Szporluk. Armonk, 1994. P. 5; Szporluk. Nationalities and the Russian Problem in the USSR //JournaI of International Affairs. 1973. Vol. 27. Jfe 1. P. 40; Vera Tote. Russia : Imagining the Nation. New York , 2001. P. 182-183, 203-204.
984
P. Брубейкер согласен, что понятие «советского народа» было связано с дополнительным чувством сверхнационального самосознания, объединявшим отдельные советские нации; см.: Rogers Brubaker. Nationalism Reframed: Nationhood and the National Question in the New Europe . Cambridge, Eng., 1996. P. 28.
985
Отчетный доклад ЦК КПСС XXIV съезду Коммунистической партии Советского Союза//Коммунист. 1971. № 5. С. 60. Разумеется, республиканским партийным элитам вряд ли могло понравиться утверждение, что советские нации «сближаются», сливаясь в «единую общечеловеческую культуру»: в результате республики могли лишиться своего федерального статуса. Они, скорее всего, видели в этом нечто большее, нежели русификацию «с человеческим лицом», и наличие в партийной пропаганде таких сталинских эвфемизмов, как «великий русский народ», а также шовинистических заявлений, что русский язык служит средством связи союзных республик с мировой культурой, только подливало масла в огонь. См., например: Резолюции и решения Двадцать второго съезда КПСС (1961)//КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 8. М., 1972. С. 206, 284-285, 212.
986
Yitzhak Brudny. Reinventing Russia : Russian Nationalism and the Soviet State, 1953-1991. Cambridge , Mass. , 1998. P. 43.
987
См., например: John В. Dunlop. The Faces of Contemporary Russian Nationalism. Princeton , 1984. P. 32-36, 63-92; Timothy J. Colton. Moscow : Governing the Socialist Metropolis. Cambridge , Mass. , 1995. P. 553-562, 592; Ethnic Russia in the USSR : The Dilemma of Dominance/Ed. by Edward All worth. New York , 1980. Несколько иные взгляды высказываются в: Mikhail Agursky. The Prospects for National Bolshevism//The Last Empire: Nationalism and the Soviet Future/Ed. by Robert Conquest. Stanford. 1986. Особ. P. 96-106.
988
Brudny. Reinventing Russia. P. 59; Николай Митрохин. Русская партия: Движение русских националистов в СССР, 1953-1985. М., 2003. Гораздо более тенденциозны воспоминания одного из бывших помощников Суслова: А Байгушев. Русская партия внутри КПСС. М.: Алгоритм, 2005. О националистическом движении радикалов, не желавших мириться с режимом см.: Людмила Алексеева, История инакомыслия в СССР. Benson, V. T.,1984. С. 396-413.
989
Митрохин. Русская партия.
990
Nicholas Timasheff. The Great Retreat: The Growth and Decline of Communism in Russia . New York , 1947.
991
Т. Мартин связывает этот идеологический поворот с «русификаторскими» изменениями в советской национальной политике в начале 1930-х годов, однако связь эта скорее случайна. Не говоря уже о том, что не вполне ясны причины и взаимосвязь различных административных решений, принимавшихся в то время, их сходство с более поздними культурными формами русификации носит поверхностный характер. Административная русификация сводилась в основном к ограниченным реформам управления страной с целью его упорядочения и рационализации, в то время как культурная русификация представляла собой более широкий комплекс вне-бюрократических мероприятий по усовершенствованию мобилизационной пропаганды путем частичной идеологической переориентации. В старых партийных и государственных архивах не обнаружено документов, которые указывали бы на прямую связь между этими двумя политическими новациями. См.: Terry Martin The Russification of the RSFSR//Cahiers du Monde russe et sovietique. 1998.. No 39. P. 99-118.