При всем том, невольно напрашивается вопрос, каким образом Ленинградская партийная организация умудрилась вырыть самой себе такую глубокую яму. Большинство аналитиков придерживаются мнения, что дело против Кузнецова, Попкова и их сподвижников сфабриковали Маленков и Берия [966], что у ленинградцев не было намерения создавать РКП (б) и их заставили оговорить себя после ареста осенью 1949 года [967]. Противоположную точку зрения высказывают некоторые русские националисты. Они утверждают, что жертвы «Ленинградского дела» действительно были руководителями самозванной «Русской партии», которая стремилась русифицировать СССР, заменив некоторых кремлевских руководителей еврейского и кавказского происхождения на своих ставленников [968].
Более вероятно, однако, что Кузнецов, Попков и их сторонники ошибочно поняли заявления партийного руководства о главенствующей роли русского народа в Союзе как намек на возможность самоуправления РСФСР. Эта ошибка — вполне простительная в руссоцентристской атмосфере послевоенного сталинизма — была на руку Маленкову и Берии, предоставив им материал, который можно было использовать для обвинения ленинградских партийцев в административном и идеологическом бунте. Уничтожив Кузнецова, Попкова, Родионова и других, Маленков и Берия значительно укрепили свои позиции. Вместе с тем, эти репрессии дают основание сделать вывод, что руссоцентризм партийного руководства страны играл прежде всего служебную, мобилизационную роль. Какой бы популярностью у русского народа ни пользовалась эта пропаганда в конце 1940-х годов, «Ленинградское дело» подтверждает, что даже на заключительной стадии сталинского правления руссоцентризм был призван в первую очередь утвердить авторитет ВКП(б) и укрепить советское государство, а не потворствовать «националистическим» устремлениям российских коммунистов.
В 1990 годы, отвечая на вопрос о причинах долговечности Маленкова в качестве одного из партийных столпов, его сын дал весьма интересное объяснение. Повторяя, по всей вероятности то что он слышал от других в детстве, А. Г. Маленков сказал, что его отец был единственным из приближенных Сталина, кто правильно понимал позицию Генерального секретаря по вопросу о «ведущей роли русского народа в нашем многонациональном обществе» [969]. Возможно, это было пустым хвастовством, однако обстоятельства «Ленинградского дела» подтверждают, что в 1949 году некоторые партаппаратчики действительно преувеличивали намерения Сталина отстаивать интересы Российской Федерации. Рядовые советские граждане впадали в эту ошибку еще в конце 1930-х годов. И в этом смысле «Ленинградское дело» также показывает, что этот популистский руссоцентризм достиг такой степени развития, на которой его уже трудно было отличить от национализма. Эта опасная тенденция захватила даже представителей советской элиты, и КПСС была вынуждена противостоять ей вплоть до распада СССР в 1991 году.
Заключение
Национал-большевизм и русское национальное самосознание
Смерть Сталина 5 марта 1953 года обычно рассматривают как «момент прозрения», после которого советское руководство отказалось от многих крайностей последнего периода диктаторского правления [970]. Но засилье руссоцентризма, характерное для конца 1940-х — начала 1950-х годов, продолжалось. Это видно в контексте многих общественных явлений, например в книгах отзывов, предоставленных публике при открытии двух новых станций московского метрополитена весной 1953 года. В книге на станции «Арбатская» шахтер А. Уткин дал торжественное обещание: «Что от нас требует рабочий класс и колхозники, мы, русский народ, все сделаем для своей Родины». Другой посетитель, восхитившись новой станцией «Смоленская», написал: «Как гениален и талантлив русский народ, руководимый КПСС!» [971]
Это, конечно, не означает, что официальная линия не претерпела после смерти вождя никаких изменений. Однако они носили скорее косметический характер и выражались в основном в ослаблении культа личности Сталина [972]. Правда, весной 1953 года ходили слухи, что предстоят существенные перемены в национальной политике и отход от официального руссоцентризма. Исследователи связывают эти слухи с попыткой Берии захватить власть во время междуцарствия [973]. Но в результате быстрого устранения Берии в июне 1953 года его планам не удалось созреть окончательно, не говоря уже о том, чтобы привести к сколько-нибудь серьезным изменениям. Напротив, национал-большевизм окреп благодаря другим инициативам в первые месяцы после смерти диктатора. Так, Институту истории Академии наук вменялось усилить работу по традиционным направлениям: «К числу важнейших задач Института истории относится разработка научных проблем отечественной истории, изучение основных этапов и закономерностей исторического развития народов СССР, истории пролетариата и крестьянства СССР, прогрессивной роли России в истории человечества, в истории науки и культуры, в развитии международного революционного движения, ведущей роли русского народа в братской семье народов СССР». Поставленные перед историками цели показывают, до какой степени популистская идея руссоцентристского государства срослась с официальной линией, проводимой советским руководством. Важность того факта, что эта национал-большевистская программа, намеченная еще на XIX съезде партии в 1952 году, была подтверждена в начале постсталинской эпохи, трудно переоценить [974]. Даже такие знатоки классической русской культуры, как историк С. С. Дмитриев, отзывались об этой политике крайне неодобрительно. В начале 1954 года Дмитриев выразил сожаление по поводу того, что в советской культуре и искусстве задает тон «квасной шапкозакидательский патриотизм», не учитывающий уроки 1941-1945 годов. Он назвал его «безудержным, слепым и невежественным националистическим самовосхвалением», что показывает, как далеко зашел режим в своей поддержке руссоцентризма [975].
В общеобразовательных школах ситуация была не намного лучше. Говорилось о необходимости каких-то изменений, но они касались не столько историографии, сколько все того же злополучного вопроса о чрезмерном объеме учебника Шестакова и его трудности для учащихся. Высказывалось даже предложение заменить в начальных классах изучение исторического нарратива в хронологическом порядке серией увлекательных и динамичных исторических притч, которые сохраняли бы патриотический, агитационный пафос школьной программы, но избавили бы учеников от необходимости запоминать большое количество дат, имен и событий. Подобное попурри из «рассказов об истории нашей Родины» вместо вызубривания всех фактов, в течение тысячи лет неуклонно ведущих к образованию советского государства, могло бы разбавить руссоцентристскую атмосферу в школе, если бы программа включала хотя бы небольшое количество мифов и легенд других народов (например, отрывки из армянского эпоса «Давид Сасунский» или киргизского «Манаса»), как это было до середины 1940-х годов [976]. Архивные материалы, однако, свидетельствуют о том, что планируемая реформа предполагала отфильтровать текст Шестакова с получением еще более густого концентрата из руссоцентристских мифов, героев и образов [977]. Но согласия между партийными руководителями по этому вопросу достигнуто не было, и все осталось без изменений до середины 1955-1956 учебного года [978].
966
Когда Феликс Чуев сказал Молотову, что невозможно допустить, чтобы Кузнецов всерьез намеревался добиться самоуправления РСФСР, тот оборвал его: «Тут не допускать нельзя. Все это может быть. Он был отличный, хороший человек, но в политике это, знаете, бывает более сложно. Было по ним крайнее решение принято — это да. А что-то было». См.: Чуев. Молотов, полудержавный властелин. С. 531, 510.
967
Во время допросов ленинградские руководители признались в том, вынашивали подобные планы, но достоверность этих показаний представляется сомнительной. В обвинительном заключении Кузнецова приводятся его слова, сказанные во время следствия: «Мы неоднократно с вражеских позиций обсуждали вопрос о необходимости создания РКП (б) и о целесообразности перевода правительства РСФСР в Ленинград. В сокровенных беседах между собой Попков и Капустин называли меня будущим секретарем ЦК РКП (б), а я в душе уже ликовал и мысленно представлял себя руководителем коммунистов Российской Федерации».
Родионов говорил: «Я был проникнут недовольством против ЦК ВКП (б) и советского правительства. Я придерживался враждебного убеждения, что ЦК ВКП (б) и советское правительство не проявляют якобы должного внимания и заботы в отношении РСФСР, ставя в привилегированное положение другие союзные республики, и в этой связи носился с идеей создания ЦК РКП (б)». Аналогичные признания сделали Попков и Лазутин, заявив, будто были убеждены, что ЦК ВКП (б) оказывает предпочтение союзным республикам, а интересами РСФСР пренебрегает; см.: Dmitry A. Volkogonov Papers. Reel 2, container 3, folder 14, p. 19.
968
Платонов. Тайная история России. С. 304-311.
969
А. Г. Маленков. О моем отце Георгии Маленкове. М., 1992. С. 61.
970
О «Деле врачей» см.: Г. Костырченко. В плену у красного фараона: Политические преследования евреев в СССР в последнее сталинское десятилетие. М., 1994. С. 355-366; об отказе от массовых политических репрессий и кампаний за соблюдение «социалистической законности» см.: Н. С. Хрущев. Воспоминания: Избранные фрагменты. М., 1997. С. 285-299; о разделе Германии см.: Amy Knight. Beria: Stalin's First Lieutenant. Princeton , 1993. P. 185-191; Charles S. Maier. Dissolution: The Crisis of Communism and the End of East Germany . Princeton , 1997. P. 17.
971
ЦМАМ 278/1/23, опубл. в: Кусок коммунизма: Московское метро глазами современников//Московский архив: историко-краеведческий альманах. Вып. 1. М., 1996. С. 348, 355.
972
Самые первые директивы, осуждающие культ личности, см. в: РГАНИ 5/30/7/51.
973
Хрущев. Воспоминания. С. 274; Knight Beria. Р. 186-191, 227. Пытаясь, по-видимому, снискать расположение Берии, Александров выступил на заседании Академии наук в марте 1953 года против руссоцентристской тенденции. Он заявил, что нет необходимости в существовании Института славянской истории в структуре Академии наук, «так как истории народов необходимо вести не по принципу их национальной принадлежности, а по общественно-экономическим формациям, сообразно возникавшему и развивавшемуся в различных странах социально-экономическому строю». См.: РГАНИ 5/30/7/55.
974
РГАНИ 5/30/39/23. Эта кампания, проводившаяся Институтом истории под началом его нового руководителя А. Л. Сидорова, открыто противопоставлялась прежней деятельности института под руководством специалиста по Киевской Руси Б. Д. Грекова, якобы не уделявшего должного внимания некоторым периодам новейшей истории; см.: РГАНИ 5/30/39/11-12, 20-26, 51.
975
Запись от 13 февраля 1954 года в: Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева//Отечественная история. 1999. № 6. С 119, 131.
976
РГАНИ 5/30/82/47-48.
977
РГАНИ 5/30/82/99-100; 5/18/41/89-91.
978
РГАНИ 5/18/75/90. Наибольшие возражения учебник Шестакова вызвал у редактора издания «Encyclopedia Britannica», бывшего сенатора США Уильяма Бентона, который даже высказал неопределенную угрозу обратиться в ЮНЕСКО по поводу имевшихся в учебнике искажении реальных исторических событий. Школьный отдел ЦК в открытом письме обвинил американского критика в том, что он хочет быть «святее самого Бога» и сослался на опубликованную в «Нью-Йорк таймс» в 1951 году статью «Школы обвиняются в недостаточном внимании к России», однако в частной записке признался, что «написанный более 10 лет тому назад, этот учебник отстал от требований современной науки. В настоящее время министерство просвещения готовит новую учебную книгу по истории СССР для IV класса»; см.: РГАНИ 5/18/77/11; Benjamin Fine, Schools Accused of Ignoring Russia //New York Times. 1951. March 5. P. 23.