— Ивана Прокофьича ужли не помнишь? — спросил
Теркин, и краска проступила у него в щеках.
Николай почесал у себя над виском и снял картуз.
— Это точно! Как не помнить Иван Прокофьича… Никак, он помер?..
— Помер, — повторил Теркин и тотчас же прибавил: — И старухи нет… Ты, Николай, думаешь, что я — заезжий барин? Так полюбопытствовал посмотреть, как пряники делают у Птицына?.. А я на этом самом дворе вырос. Меня Иван-то Прокофьич со своей старухой приняли… вот как вы же трех невест воспитали… Я — их нареченный сын.
— Ой ли?
Николай подошел поближе к нему и вгляделся.
— Может, видал меня мальчишкой? стр.307
— Видать то видал, беспременно, а ни в жисть не признаешь!
— Вон ты, кормилец, какой теперича — барин настоящий.
Жена Николая подперла ладонью свое благообразное, немного строгое лицо и тоже воззрилась в гостя.
— Бездетные они были, это точно. Сама-то я не бывала у них ни единожды, а в шабрах немало гуторили.
Помнишь, Митрич? У Ивана-то Прокофьича нелады шли со старшиной, что ли?
— С Малмыжским? Как не помнить! Он, никак, и на поселение угодил? Так ведь, батюшка?
Теркин все им рассказал: про ссылку отца, про свое ученье и мытарства, про то, как он больше пяти лет не заглядывал в Кладенец — обиду свою не мог забыть, а теперь вот потянуло, не выдержал, захотелось и во дворе побывать, где его, подкидыша, приняли добрые люди.
— Видишь, тетка, — сказал он, совсем смягченный своим признанием, — я такой же приемыш, как и твои названые детки. Вы их со стариком где же брали?
У здешних кладенецких крестьян или у деревенских?
— Все у здешних, — ответили оба разом.
— А я — подкидыш!
И муж, и жена помолчали.
— Так и не знаешь, — тихо спросила Анисья, — каких таких родителев?
— Слышала, чай, подкинули… Как же тут узнаешь?
Николай значительно поглядел на жену: "нечего, мол, попусту болтать".
— Лучше и родные отец с матерью для меня не были бы, — сказал Теркин.
Он взглянул на мужа и жену и радовался тому, что эта чета всем своим побытом выедала из него недавнее злобное чувство к кладенецким мужикам.
— Не понесешь без лютой нужды свое детище к чужим людям, — как бы про себя выговорила Анисья и отошла к воротам.
Теркин поднялся.
— Поминают ли здесь добром Ивана Прокофьича? — спросил он возбужденно. — Ведь он живот положил за своих однообщественников! И базарную-то площадь он добыл от помещика, чуть не пять лет в ходоках состоял. А они его тем отблагодарили, что по приговору сослали, точно конокрада или пропойцу. стр.308
— Мы, батюшка, — ответил Николай, взяв лошадь за узду, чтобы вывезти со двора долгушу, — по правде сказать, ко всей этой сваре непричастны были. Я по другому совсем обчеству, хоть и одной волости. На сходки-то когда же нам ходить? У меня промысел извозный. Не до этого… И до сей поры свара-то не улеглась… Одни подбивают на городовое положение перейти, а другие ни под каким видом не соглашаются…
Ходоков посылают в губернию, и сборы всякие…
Намеднясь и с меня содрали целую трешницу… А нам со старухой и так хорошо!.. Нешто плохо, старая? — весело крикнул он жене. — Коли будем тосковать, можно и еще в дом взять паренька, что ли… Бог даст, вот такого молодца выходим, как ваша милость.
— Авось Бог пошлет! — подхватил Теркин. — Ежели младенец не крещеный, я в крестные пойду. Прощай, хозяйка!
И он вскочил на долгушу, крикнув Николаю:
— Теперь опять к становому!
XXXV
Становой жил в большой пятистенной избе, с подклетью, где прежде, должно быть, помещалась мастерская, и ход к нему был через крытый, совсем крестьянский двор, такой, как у Николая, только попросторнее… С угла сруба белелась вывеска. На крыльцо вела крутая лестница. Ворота стояли настежь отворенными.
С долгуши Теркин окликнул сидевшего на завалинке человека, видом рассыльного, в рыжем старом картузе, с опухшей щекой, в линючем нанковом пиджаке.
— Становой дома?
— Дома… Пожалуйте!..
Рассыльный подошел, и Теркин сейчас же узнал в нем писаря Силоамского, того самого, который присутствовал при его наказаний розгами в волостном правлении и острил над ним.
Кровь бросилась ему в лицо.
— Вы кто здесь, служащий? — спросил Теркин, сдерживая свое волнение.
— При становом состою, ваше благородие, вестовым. стр.309
Весь облик бывшего писаря, цвет лица, воспаленные глаза, обшарпанность одежды показывали, что он стал пропойцей, наверно выгнан был с прежней службы и теперь кормится у станового, без жалованья.
Теркин чуть не крикнул ему:
"Что, почтеннейший, на пакостях своих не нажили палат каменных?"
Силоамский, прищуриваясь от света, — день стоял яркий и теплый, — смотрел на него и, видимо, не узнавал.
— Туда идти, наверх? — спросил Теркин.
— Вам по делу, ваше благородие?
— От отца настоятеля.
— Пожалуйте.
Силоамский побежал вверх по крутым ступенькам лестницы и отворил дверь. Когда Теркин проходил мимо, на него пахнуло водкой. Но он уже не чувствовал ни злобы, ни неловкости от этой встречи. Вся история с его наказанием представлялась ему в туманной дали. Не за себя, а скорее за отца могло ему сделаться больно, если б в нем разбередили память о тех временах. Бывший писарь был слишком теперь жалок и лакейски низмен… Вероятно, и остальные «вороги» Ивана Прокофьича показались бы ему в таком же роде.
— К вам, ваше высокоблагородие, господин… от отца настоятеля.
Силоамский доложил это на пороге первой комнаты, куда из темных сеней входили прямо. Она была в три окна, оклеена обоями, в ту минуту очень светла, с письменным столом и длинным диваном по левой стене.
Раздался скрип высоких сапог станового, и он вошел из второй комнаты, служившей ему спальной, в белом кителе с золотыми пуговицами, рослый, кудрявый, бородатый, смахивал на дьякона в военной форме.
— Был уже у вас и оставил записочку от отца настоятеля.
Теркин все-таки не хотел назвать себя по фамилии при Силоамском. Тот медлил закрыть дверь за собою.
— Весьма рад!.. Записку нашел… Не угодно ли на диван?
Голос у станового был самый «духовный». Говорил он резко на «он», как говорят в глухих заволжских стр.310 селах, откуда он был родом, да и в местной семинарии этот говор все еще держался, особенно среди детей деревенских причетников.
— Можешь идти, — оттянул густым басом становой в сторону посыльного и еще раз движением правой руки пригласил гостя на диван.
— С нашим древним селом желаете ознакомиться? — тем же басом спросил становой и довольно молодцевато, почти по-военному, перевел высокими своими плечами.
— Кладенец — моя родина. Только я от нее поотстал.
— Извините… фамилии не разобрал в точности.
— Теркин.
По выражению глаз станового не видно было, что фамилия «Теркин» что-нибудь ему напомнила.
— Родителей имеете здесь?
— Нет! Никого!
— Отец настоятель пишет, что вы интересуетесь осмотреть молельню здешних старообрядцев… Это можно. И службу ихнюю тоже желательно видеть?
— Коли это не соблазнительно будет для них.
Становой усмехнулся сквозь густые усы своим широким семинарским ртом.
— Понятное дело… Как по имени-отчеству?
— Василий Иваныч.
— Понятное дело, они всегда на всякого никоньянца волком смотрят… Однако допускают.
— Вы с ними ладите?
— По теперешнему времени, — глаза станового улыбнулись, — нет для них никаких таких угнетений… под условием, конечно, чтобы и с их стороны не происходило никакого оказательства или совращения. Опять же здесь и миссионер нарочито на сей конец имеется. Вы не изволили побывать у него?
— Побываю.
— Малый весьма дошлый и усердный. По правде вам сказать, он один и действует. Монашествующая наша братия да и белое духовенство не пускаются в такие состязания. Одни — по неимению подготовки, а другие — не о том радеют… Чуть что — к светскому начальству с представлениями: "и это запрети, и туда не пущай". И нашему-то брату стало куда труднее против прежнего. В старину земская полиция все была… стр.311 и вязала, и решала. А теперь и послабления допускаются, и то и дело вмешательство…