Ей заметно нездоровилось.
— Я готов исполнить что нужно… позаботиться о судьбе ее.
— Эх, голубчик! Это на вас не похоже. Ведь она не за деньги сошлась с вами.
— Я этого не говорю!
— Бросите вы ее… она погибнет. Помяните мое слово.
— Что ж мне делать? — почти крикнул он и встал со стула. — Я не могу напускать на себя того, чего нет во мне. Ну любил и привязался бы, быть может, на всю жизнь… На женитьбу пошел бы раньше. Но одной красоты мало, Калерия Порфирьевна. Вы говорите: она без меня погибнет! А я бы с ней погиб… Во мне две силы борются: одна хищная, другая душевная. Вам я как на духу покаюсь.
Он круто повернулся и опять подсел к ней. Ему вдруг стало легко и почти радостно от этих слов. Потребность новой исповеди перед ней назрела. Ничего уже он не боялся, никакой обмолвки…
— Погиб бы я с ней! У Серафимы в душе Бога нет!.. Я и сам в праведники не гожусь… Жил я вдалеке от помыслов о Божеском законе… На таких, как вы, мне стыдно смотреть… Но во мне, благодаря Создателю, нет закоренелости. И я почуял, что сожительство с Серафимой окончательно превратило бы меня в зверя.
— Как вы жестоки к ней! — тихо вырвалось у Калерии.
— Нет, ей-ей, не жесток!.. И верьте мне, родная, я не хочу прикрывать таким приговором собственную дрянность. Она кричала здесь: "все мужчины — предатели!"
В том числе и я, первый… Что ж… Ко мне она прилепилась… Плотью или сердцем — это ее дело… Я не стану разбирать… Я ей был дороже, чем она стр.259 мне, — каюсь. И стал я распознавать это еще до приезда вашего. На ярмарке, в Нижнем, встретился я с одной актрисой… когда-то ухаживал, был даже влюблен. Теперь она совсем свихнулась и вдобавок пьянчужка, по собственному сознанию, а с ней у меня чуть не дошло…
Он остановился и покраснел. Это признание вылетело у него легко, но тотчас же испугало… Ему совестно было поднять глаза на Калерию.
— Вот видите, Василий Иваныч… Вы повинились ли ей?
— Нет, скрыл, и это скверно, знаю! Но тогда-то я догадался, что сердцем моим она уже не владеет, не трогает меня, нет в ней чего-то особенного, — он чуть было не обмолвился: "того, что в вас есть". — Если б не ее ревность и не наш разрыв, я бы жил с ней, даже и в законном браке, без высшей душевной связи, и всякому моему хищничеству она стала бы поблажать. Вас она всегда ненавидела, а здесь впервые почуяла, что ей нельзя с вами тягаться.
— В чем, голубчик?
Щеки его запылали. Он смешался и мог только выговорить:
— Ни в чем нельзя… кроме чувственной прелести. А прелесть эта на меня уже не действовала.
Он смолк и глубоко перевел дух. Калерия, бледная и с поблеклым взглядом, вся сгорбилась и приложила ладонь к голове: ей было не по себе — в голове начиналась тяжесть и в ребрах ныло; она перемогалась.
— Любовь все может пересоздать, Василий Иваныч… Как умела, она любила вас… Пожалейте ее, Христа ради! Ведь она человек, а не зверь…
— Я ей простил… Да и как не простить, коли вы за нее так сокрушаетесь? Вы! Не меня она собралась со свету убрать, а вас! Ее ни прощение, ни жалость не переделает… Настоящая-то ее натура дала себя знать. Будь я воспитан в строгом благочестии, я бы скорее схиму на себя надел, даже и в мои годы, но вериг брачного сожительства с нею не наложил бы на себя!
Теркин схватил ее руку, — она уже сняла с нее перевязку,
— и придержал ее в своих руках.
— Калерия Порфирьевна! Н/ешто мне не страшно было каяться вот сейчас? Ведь я себя показал вам без всякой прикрасы. Вы можете отшатнуться от меня… Это выше сил моих: любви нет, веры нет в душу той, стр.260 с кем судьба свела… Как же быть?.. И меня пожалейте! Родная…
Губы его прильнули к прозрачной руке Калерии. Рука была горячая и нервно вздрагивала.
— Не целуйте!.. Голубчик! Василий Иваныч… За что? Да и боюсь я…
— Чего?
— От меня еще прикинется к вам болезнь… Знаете… сколько ни умывай руки… все есть опасность… Особенно там, в избах.
И, спохватившись, как бы не испугать его, она заговорила быстрее. Он заметил, как она коротко дышала.
— Скорблю я за вас, милый вы мой Василий Иваныч. Вас я еще сильнее жалею, чем ее. То, что вы мне сейчас сказали, — чистейшая правда… Я вам верю… Господь вас ведет к другой жизни, — это для меня несомненно… Вы меня ни за ханжу, ни за изуверку не считаете, я вижу. Во мне с детства сидит вера в то, что зря ничего не бывает! И это безумие Серафимы может обновить и ее, и вашу жизнь. Известное дело… Любви два раза не добудешь… Но какой? Мятежной, чувственной вы уже послужили… Серафима еще больше вашего… Я об одном прошу вас: не чурайтесь ее как зачумленной; когда в ней все перекипит и она сама придет к вам, — не гоните ее, дайте ей хоть кусочек души вашей…
Она хотела еще что-то сказать, отняла руку и опять прошлась ею по лбу.
— Нездоровится вам? — испуганно спросил Теркин.
— Устала… Нынче как-то особенно…
— Уходите вы себя! — почти со слезами вскричал он и, когда она поднялась с соломенного кресла, взял ее под руку и повел к гостиной.
— Василий Иваныч!
Они остановились.
— Вы не бойтесь за меня! Нехорошо! Я по глазам вашим вижу — как вы тревожитесь!..
— Воля ваша! В Мироновку завтра вас не пущу.
— Увидим, увидим! — с улыбкой вымолвила она и на пороге террасы высвободила руку. — Вы думаете, я сейчас упаду от слабости… Завтра могу и отдохнуть…
Там, право, это… поветрие… слабеет… Еще несколько деньков — и пора мне ехать. стр.261
— Ехать? — повторил Теркин.
— Как же иначе-то?.. Ведь нельзя же так оставить все. Серафима теперь у тетеньки… Как бы она меня там ни встретила, я туда поеду… Зачем же я ее буду вводить в новые грехи? Вы войдите ей в душу. В ней страсть-то клокочет, быть может, еще сильнее. Что она, первым делом, скажет матери своей: Калерия довела меня до преступления и теперь живет себе поживает на даче, добилась своего, выжила меня. В ее глазах я — змея подколодная.
Она чуть слышно рассмеялась.
Будь это два года назад, Теркин, с тогдашним своим взглядом на женщин, принял бы такие слова за ловкий "подход".
В устах Калерии они звучали для него самой глубокой искренностью.
— Бесценная вы моя! — вскричал он, поддаваясь новому наплыву нежности. — Какая нам нужда?.. У нас на душе как у младенцев!..
Говоря это, он почувствовал, как умиленное чувство неудержимо влечет его к Калерии. Руки протягивались к ней… Как бы он схватил ее за голову и покрыл поцелуями… Еще одно мгновение — и он прошептал бы ей: "Останься здесь!.. Ненаглядная моя!.. Тебя Бог послал быть мне подругой! Тебя я поведу к алтарю!"
— Что это какая у меня глупая голова!.. — прошептала вдруг Калерия, и он должен был ее поддержать: она покачнулась и чуть не упала.
"Господи! Заразилась!" — с ужасом вскричал он про себя, доведя ее до ее комнаты.
XXIV
Перед окном вагона сновала публика взад и вперед — мастеровые, купцы, женщины, бедненько одетые; старушки с котомками, в лаптях, мужики-богомольцы.
Почему-то не давали третьего звонка. Это был ранний утренний поезд к Троице-Сергию.
В углу сидел Теркин и смотрел в окно. Глаза его уходили куда-то, не останавливались на толпе. И на остальных пассажиров тесноватого отделения второго класса он не оглядывался. Все места были заняты. Раздавались жалобы на беспорядок, на то, что не стр.262 хватило вагонов и больше десяти минут после второго звонка поезд не двигается.
Им владело чувство полного отрешения от того, что делалось вокруг него. Он знал, куда едет и где будет через два, много два с половиной часа; знал, что может еще застать конец поздней обедни. Ему хотелось думать о своем богомолье, о местах, мимо которых проходит дорога — древний путь московских царей; он жалел, что не пошел пешком по Ярославскому шоссе, с котомкой и палкой. Можно было бы, если б выйти чем свет, в две-три упряжки, попасть поздним вечером к угоднику.
Вот пробежала молодая девушка, на голове платочек, высокая, белолицая, с слабым румянцем на худощавых щеках… И пелеринка ее простенького люстринового платья колыхалась по воздуху.