Он повернулся к Гуту:
— Прежде всего, необходимо убедиться, что, по крайней мере, книги, отправленные в Аугсбург, прибыли по назначению, и постараться распространить их как можно скорее…
Гут кивнул без комментариев. Эта миссия уже давно возложена на него.
Магистр продолжил:
— Что касается меня, мне жизненно необходимо побывать в Базеле. Я должен встретиться с Эколампадием и выяснить, действительно ли ситуация так накалилась, как пишут тамошние братья. Если важнейший город Гельвеции[15] перейдет на нашу сторону, жизнь князей сильно осложнится… — Его взгляд упал на Денка. — Думаю, что ты, Йоханнес, должен отправиться со мной. Ты уже работал в больших городах, и твоя помощь может оказаться весьма полезной.
— А как же мы, все остальные? — Пфайффер заметно озабочен. — Куда нам деваться?
Магистр Томас поднял тяжелую джутовую сумку и открыл ее на столе, так чтобы часть ее содержимого попала нам на глаза. Листовки заскользили по доскам, словно движимые невидимой рукой.
— Вот семена. Вашим полем станет вся сельская местность.
Мой потерянный взгляд встретился с такими же взглядами Пфайффера и Элиаса.
Оттилия подняла несколько листовок.
— Конечно, крестьяне… крестьяне. — Она посмотрела на меня. — Они должны суметь понять… необходимо заставить их понять, что их братья восстают по всей Германии. А тем, кто не умеет читать, их прочитаем мы… — Потом она обернулась к Пфайфферу: — Войско, Генрих, армия крестьян, которая пядь за пядью освободит эту землю от святотатства… — Она ждала одобрения Магистра. — Мы с крестьянами отправимся маршем на Мюльхаузен, там еще осталось много народа, желающего сбросить иго тиранов и фальшивых пророков!
Я почувствовал, как мужество наполняет мое сердце и разливается по мышцам, глаза и слова этой женщины зажигали пламя, которое, как тогда я думал, никто и никогда не сможет погасить.
Указав на нас, Магистр Томас обратился к ней с улыбкой и сказал:
— Жена, я поручаю тебе трех этих мужчин. Позаботься, чтобы остались живыми и здоровыми до моего возвращения. Вам придется быть очень осторожными. Головорезы князей рыщут по всей стране, нигде нельзя задерживаться, никогда не ночевать двух ночей подряд в одном и том же месте, не верить никому, чье сердце вы не будете читать как открытую книгу. И всегда доверяйте Богу. Это Его свет освещает наш путь. Старайтесь никогда его не терять. Уверен, в начале следующего года все мы встретимся вновь в церкви Богородицы в Мюльхаузене. Удачи вам, и да пребудет Бог с каждым из вас.
ГЛАВА 21
Эльтерсдорф, новогодний праздник
(1 января) 1527 года
Ветер бьется в дверные доски, как бешеная собака. Кажется, свечи качаются даже здесь, внутри, словно достает ледяное дыхание зимы. Так и воспоминания смешиваются между собой и дрожат, по-прежнему чередуясь с дрожью ярости, — это были бурные дни. Сны на сеновалах, по сравнению с которыми эта койка покажется княжеским ложем; тощие грязные дети, благородные лица, без тени претензий к своей судьбе, исполненные решимостью освободиться от рабства; и постоянно в пути — через фермы, города, деревни. Мы были прилежными сеятелями, разжигающими искру войны против узурпаторов слова Божьего и мучителей Его народа. Я видел, как серпы превращались в мечи, мотыги становились алебардами, а простые люди бросали свои плуги, чтобы стать бесстрашными воинами. Я видел, как щуплый плотник начал великий крестовый поход и возглавлял воинство Христово, словно командир непобедимой армии. Я видел все это, как видел и женщин, принимавших истинную веру и превращавших ее в знамя возмездия. Любовь сжигала наши сердца тем общим пламенем, что горело у нас внутри: мы были свободны, равны перед лицом Господа и могли свернуть горы, остановить ветер, поубивать всех тиранов, чтобы установить Его царство мира и братства. Мы могли сделать все, в конце концов, мы могли сделать даже это — жизнь принадлежала нам.
Темар, Унтерхоф, Регендорф, Шварцфельд, Ордруф — никогда не проводить больше двух дней в одном и том же месте. К середине декабря мы решили остановиться в крошечной деревушке, Грюнбахе, меньше чем в дне пути от Мюльхаузена. Все жители деревни были крепостными крестьянами рыцаря Энтценбергера, при дворе которого многоликий Пфайффер исполнял обязанности повара и советника. Он заверил нас, что этот рыцарь — заклятый враг имперского города и что он, без сомнения, не будет мешать нашей богоугодной деятельности в своих владениях.
За помощь в самых тяжелых работах нам позволили разместиться в старой заброшенной конюшне рядом с лачугой вдовы Фриды Френнер. Вместо постели — солома, и одеяла из валяной шерсти. С самого утра в день нашего прихода женщина всячески и весьма демонстративно показывала, как рада оказать нам гостеприимство, повторяя, что всю прошлую неделю всевозможные предзнаменования указывали ей на прибытие в ее дом столь важных персон. Впервые в жизни я испытал странное ощущение — слушать человека, говорящего на моем собственном языке, не понимая ничего из сказанного. Кроме Пфайффера, родившегося в здешних краях, единственной, кто хоть как-то разбирал речь старой крестьянки, оказалась Оттилия, которая за время многочисленных путешествий с мужем научилась понимать тысячи способов, которыми можно изуродовать одно и то же наречие.
У вдовы Френнер была дочь лет шестнадцати, ходившая за господскими коровами и доившая их по утрам. Эта девушка была младшей из семи детей — шесть ее братьев погибли на службе под началом отважного капитана, наемника графа Мансфельда.
С самого утра на следующий день после нашего прибытия в Грюнбах мы отправились в поля, сады и в хлева, чтобы установить контакт с народом, раздать листовки и объявить о непременном свержении стоящих у власти. Конкуренция была очень острой: в тот же день мы встретили лютеранского проповедника, двух бродяг, пытавшихся получить стол и ночлег за толкование Библии и предсказание будущего, и, наконец, вербовщика солдат, превозносившего до небес жизнь в своем отряде наемников, щедрую плату, легкий успех и славу.
Большая часть встреченных нами крестьян выслушивала нас с несомненным вниманием, подробнейшим образом выспрашивала насчет конца света, выказывая несомненный страх при мысли о том, что для изменения их положения не Бог лично должен спуститься на землю и свергнуть правителей, а им самим придется сделать это серпами, косами и вилами. Некоторые из них благодаря врученным нами листовкам впервые увидели печатное слово, в то время как другие продемонстрировали, что даже немного умеют читать, и рассказали, что научились этому от бродячих торговцев альманахами и пророчествами. Грандиозным успехом пользовалась листовка с изображением Мартина Лютера, избивающего епископов и папистов здоровенной палкой. В результате мы решили, что в следующих листовках будем печатать картинки — правителей, вынужденных мотыжить землю; крестьян, восставших под присмотром покровительственного ока Всевышнего, и все прочее в таком духе.
Тем же вечером в Грюнбахе нас пригласили в мастерскую некого Ламберта, державшего кузницу и чинившего инвентарь. Горн, потухший совсем недавно, согревал комнату своим теплом. Нам предложили хлеб с тмином и кориандром, и Элиас, стараясь не слишком привлекать внимание, убедил даже Оттилию, не выносившую этих приправ, съесть хотя бы немного. Позже, когда мы уже завернулись в наши грубые одеяла, он объяснил нам, что ведьмы и колдуны отказываются есть тмин, так как здесь считается: он лишает их сил.
Ламберт, кузнец, предложил нам посостязаться в песнях-нескладушках и принялся выводить свою: «Этим утром, начавшимся после заката, я вышел с серпом и стал мотыжить землю на дороге, взобрался на дуб и съел всю вишню, а подошедший владелец яблони сказал мне, чтобы я заплатил за его виноград».
Другие тоже затянули всякую ерунду: о волках, которые блеяли; о раковинах, которые волокли на себе змеи; о цыплятах, которые превращались в яйца. Но главный приз заслужил Элиас с его адским голосом: «Я знаю одну песню-нескладушку и прямо сейчас спою ее вам: я толковал Евангелие приходскому священнику, пока он упрямо твердил что-то на латыни, я сказал ему: ты должен заплатить за зерно, а то, что останется, раздать бедным. К дворцу я подошел один, к хозяину пошли мы с другом, впятером мы решили, что земля наша, вдесятером объяснили это ему, двадцать человек обратили его в бегство, пятьдесят — взяли замок, и сто сожгли его, тысяча перешла через реку, сто тысяч идут на последнюю битву!»
15
Гельвеция — латинское название Швейцарии, произошедшее от племени гельветов и по сей день употребляющееся на почтовых марках.