«Я получил назначение в Палестину. Через несколько месяцев моего пребывания здесь к берегам страны начали швартоваться большие транспорты, с которых буквально вываливались толпы этих заморенных рабских евреев.
— Но, джентльмены, — сказал генерал, — их поведение разом менялось, едва их ноги касались этой земли. Уже через пару месяцев они сбривали пейсы, надевали голубые рубашки и брали в руки оружие.
И нет на Земле солдат страшнее их».
Господь простит им сбритые пейсы. Ибо они вознеслись от низины своих подвалов до неба нашей страны Эрец Исраэль. Согласно Торе они тоже построили наш Переносной Храм. Храм и оружие в их руках зачтется им! Ибо сказал Бен-Гурион: «Лучший друг евреев — его правая рука».
Восхождение совершили и евреи Варшавского гетто. В своей довоенной жизни они, как и все их восточноевропейские братья, знали и чувствовали приближение Катастрофы, но ведь с места не сдвинулись, несмотря на отчаянные призывы Жаботинского и его соратников. Это был какой-то паралич ума и воли.
А в гетто они опомнились и взяли в руки оружие уже не за ради победы, которая была исключена, а за то, чтобы умереть достойно.
Это они пели и шептали, убивая немцев, на пороге собственной гибели. И тоже построили Переносной Храм.
Впрочем, дороги национального Восхождения не всегда и не обязательно связаны с оружием и войной. Наши сакральные пути проторены в сфере традиционного еврейского интеллекта.
В юности метался Илья Эренбург. Искал, где не потерял. Пытался даже принять католичество, уйти в монастырь францисканцев. «Слава Богу — как он сам пишет — не получилось». В Первую мировую войну стал яростным пацифистом. На фронте делал короткие беспощадные зарисовки, которые поместил в сборнике «Война» в 1916 году. Бессмысленную войну проклял и заклеймил. В предисловии написал: «Хорошие фотографии лучше плохой живописи».
А вот изумительную живопись представил тогда Эрнест Хэмингуэй, участник войны и тоже большой пацифист. Он написал свой великий роман «Прощай оружие» («Farewell to Arms»), где каждая страница буквально пропитана печальной пылью солдатских дорог, мужеством, страданием, бессмысленной кровью и глубокой тоской.
Да, гуманитарии двадцатых-тридцатых годов прошлого века всей силой своих сердец и талантов — осудили войну. Они противопоставили этой низменной кровавой мерзости высокие идеалы Добра и Красоты. Но Амалек не спит! Гитлер ринулся на человечество, убаюканное прелестной музыкой пацифизма…
Вторая мировая была пострашнее Первой. Но она была не бессмысленна. Человек против Зверя. Однако взлелеянная пацифизмом Европа разом рухнула под гусеницами немецких танков. И вчерашние пацифисты уже корчились в газовых камерах Освенцима, Собибора и Треблинки. А живые противники любой войны? Что они? Смогли, сумели преодолеть себя? Не все.
Эренбург сумел. Он опять издал военный сборник «Война». Но это была уже другая «Война», не та, что в тысяча девятьсот шестнадцатом. От этих строчек, казалось, вспыхнут страницы книги. Адольфу Гитлеру дали прочесть кое-что в переводе. Фюрер приказал: после взятия Москвы повесить Эренбурга на Красной площади…
«Наука ненависти» к врагу родилась тогда. И автором этой науки можно считать Эренбурга.
А проповедь пацифизма? Любовь, Добро, Красота в стерильном выражении? Куда они? Этот вопрос Эренбург задавал себе и своим коллегам по перу. Спрашивал и отвечал стихами:
И знак вопроса в конце строки. А на другой странице его ответ:
Но для Эренбурга эта война была не только общечеловеческим бедствием, она была для него и его собственной еврейской трагедией, нашей национальной катастрофой:
От попыток еврея стать католическим монахом до этих строчек — дистанция огромного размера. Это восхождение к Небу. Это становление Царя над Собой.
Между тем, в разгаре войны бывший пацифист Эренбург переводит кусок из неизвестного нам тогда романа Хемингуэя «По ком звонит колокол». В этой главе американец- доброволец на Гражданской войне в Испании с простреленными ногами лежит в засаде, прикрывая отход товарищей. Двигаться не может. Он обречен. Его задача — убить как можно больше фашистов, задержать их продвижение, умереть не зря. Он это делает. Сознательно. Даже чуть иронически.
Перевод изумительный. Но для чего это сотворил Эренбург? А ход чисто еврейский — к тому же на его уровне. Он знал многих своих коллег- писателей, которые, несмотря на войну с фашизмом, оставались пацифистами. В данной ситуации они становились «полезными идиотами», например, талантливый американский писатель Вильям Сароян и другие. Это Эренбург для них написал. Статья называлась «Возвращение Хемингуэя». Он так и закончил: «Эрнест Хемингуэй вернулся в строй. С оружием в руках». Это был призыв к другим пацифистам: «И вы возвращайтесь! В строй!». Царь над собой, он чувствовал громадную ответственность своего таланта. И распорядился им соответственно.
А теперь попытаемся осмыслить и оценить все сказанное с позиции Торы. Забитые трусливые галутные евреи стали солдатами после чудовищных трагедий погромов и кровавой Гражданской войны в России. После, но не раньше …
Евреи Варшавского гетто обрели человеческое достоинство и благородное мужество уже на краю неизбежной гибели. Но не раньше …
Эренбург отказался от пацифизма, когда уже дымились печи Освенцима. Но не раньше …
Он прямо говорил: «Я русский писатель. Но когда убивают евреев, я вспоминаю, что мою маму звали Ханна. Но не раньше …
Большой польский поэт еврейского происхождения Тувим говорил: «Есть кровь, которая течет в жилах. И тогда я по крови поляк. Но есть кровь, которая льется из жил. И тогда я чувствую себя евреем». Тогда. Но не раньше…