— Я тоже поеду туда, хочу догулять отпуск, — ответил Сергей.
— Туда и привезешь запись. Никому ее не показывай, ни одному человеку. Я расскажу обо всем Никите Сергеевичу, посоветуемся.
Анастас Иванович протянул Галюкову руку.
— Сергей отвезет вас.
На следующее утро Сергей, как обычно, был на работе. Нужно было ликвидировать долги перед отпуском, как всегда, накопилось много дел — завершались одни проекты, начинались другие. И, главное, нужно было успеть оформить стенограмму беседы.
Расшифровать ее несложно. А как быть дальше? Печатать Сергей не умел, а доверить эту тайну кому-то постороннему невозможно. Было у них, конечно, машинописное бюро, где печатают самые секретные документы. Может, отдать туда? Нет, слишком рискованно. Придется писать от руки. Почерк у Сергея препаршивейший, но выбора нет.
Разложив свои листочки, он принялся за работу. Писал разборчиво, почти печатными буквами. Дело продвигалось медленно. Он вспоминал каждую фразу, старался не упустить ни слова. Постепенно втянулся, разговор врезался в память намертво. Крупные буквы заполняли страницу за страницей. Откуда-то пришло чувство собственной значимости, причастности к решению проблем государственной важности. Тревога последних дней отступила на второй план. Свою роль он выполнил. Сейчас Микоян уже на Пицунде, там они разберутся, что к чему, и примут все необходимые решения.
Вот и последняя страница. Заявление Анастаса Ивановича Сергей опустил: как-то оно не укладывалось в общий тон сухого перечисления фактов. Ведь готовилась не декларация, а справка для памяти.
Аккуратно собрал исписанные листы. Получилось хорошо, читалось легко, буквы все четкие, разборчивые. Мелькнула мысль: «Надо было бы под копирку сделать второй экземпляр». И тут же ее отбросил: «Зачем? Документ слишком секретный. Мало ли кому он может попасть в руки?» В тот момент он не мог себе представить реальной судьбы этой записки. Потом пришлось восстанавливать все по его заметкам, благо, хватило ума их не сжечь…
Итак, он в отпуске.
Через час-полтора дела закончены, и они выходят на аллейку, тянущуюся вдоль пляжа. Но сначала заходят в соседний дом за Микояном.
Сергею не терпится узнать, что же происходит, но вопросов не задает. Надо будет — сами скажут.
И все-таки, не утерпев, встревает в их разговор:
— Я привез запись, Анастас Иванович. Что с ней делать?
— Вернемся, отдашь Анастасу, — отвечает за Микояна отец. — Вчера приезжал к нам Воробьев, секретарь Краснодарского крайкома, — продолжил он. — Мы его спросили обо всех этих разговорах с Игнатовым. Он все начисто отрицал. Оказывается, ничего подобного не было. Он нас заверил, что информация этого человека, забыл его фамилию, — плод его воображения. Он у нас тут целый день был. Еще пару индюков в подарок привез, очень красивых. Ты сходи на хозяйственный двор, посмотри.
Считая тему исчерпанной, отец вернулся к текущим делам.
Сергей, по его словам, оторопел. Так, значит, они все эти дни не только ничего не предпринимали, но даже не пытались выяснить, соответствует ли истине полученная информация?!
«Поговорили с Воробьевым»… Но если он действительно о чем-то договаривался с Игнатовым, что-то знает, то, без сомнения, им ничего не скажет. Интересно, чего они ожидали: признания в подготовке отстранения Хрущева? Что это? Наивность? Как можно проявлять такое легкомыслие?
Дорожка была узкой, втроем в ряд не уместиться. Хрущев-младший несколько поотстал и предался невеселым мыслям. Начало смеркаться. Стал накрапывать мелкий дождичек.
Наконец, они вернулись к даче. Микоян сказал, что пойдет к себе, а после ужина зайдет. Никита Сергеевич пригласил его вечером посмотреть присланный из Москвы новый кинофильм.
Пока они разговаривали, Сергей сбегал в свою комнату и принес папку с записью беседы. Правда, он уже перестал понимать, нужна ли она еще кому-нибудь здесь, на Пицунде.
Анастас Иванович, не раскрывая, сунул папку под мышку и ушел к себе.
Вечером, после окончания фильма, Анастас Иванович попросил Сергея зайти. Недоумевая, он пошел следом за ним.
На даче Микоян жил один. Они поднялись на второй этаж, и он жестом пригласил Сергея в спальню. Там он открыл трехстворчатый гардероб и, согнувшись, полез рукой под высокую стопку белья, лежавшую на нижней полке. Повозившись, он достал из-под белья папку, которую привез Сергей.
— Все правильно записано, только добавь в конце мои слова о том, что мы полностью доверяем и не сомневаемся в честности товарищей Подгорного, Брежнева и других, не допускаем мысли о возможности каких-то сепаратных действий с их стороны.
Микоян говорил «мы» по привычке, от имени Президиума ЦК. Сергея это не удивило.
Они вышли из спальни в столовую, точно такую же, как и у Хрущева на даче. Даже мебель и чехлы на ней были одинаковы.
— Садись, пиши.
Сергей присел и начал писать. Анастас Иванович стоял рядом, изредка поглядывая через плечо.
Закончив писать, Сергей протянул ему рукопись. Тот внимательно прочитал последний абзац и удовлетворенно кивнул. Некоторое время он о чем-то раздумывал, потом протянул листы назад.
— Распишись.
Сергей удивился: это же не официальный документ.
— А зачем?
— Так лучше. Ведь ты же записывал беседу.
Никаких оснований возражать у Сергея не было. На многочисленных стенограммах, которые ему приходилось читать вслух отцу, всегда внизу стояло: «Беседу записал такой-то».
Сергей взял листок и расписался.
— Вот теперь все хорошо. — Анастас Иванович аккуратно подровнял листы, сложил их в папку и молча направился в спальню. Сергей не знал, что ему делать, и, секунду поколебавшись, так же молча последовал за ним. Микоян открыл шкаф и засунул папку под стопку рубашек.
Повернувшись, он уловил недоуменный взгляд Сергея.
— Здесь будет сохраннее, — немного смутившись, пояснил Анастас Иванович, — а вообще этот твой человек, видимо, много навыдумывал. Воробьев вчера полностью все отрицал. Бывает, у людей излишне разыгрывается подозрительность.
Сергей попытался осторожно заметить, что если сказанное Галюковым — правда, то вряд ли Воробьев — участник всего этого дела — сразу, без каких-либо доказательств, признается.
— Ладно, иди домой, — ответил Микоян, явно не желая обсуждений.
Интересные подробности, не правда ли? Сергей Хрущев, который очень дружен и сейчас с сыном Микояна, не делает никаких выводов. Их за него пытается сделать бывший работник хрущевского ЦК публицист и общественный деятель Ф. М. Бурлацкий.
Судя по рассказу Сергея, Микоян не показал протокола Никите Сергеевичу, он только в общей форме передал ему эту историю. И, вероятно, передал в успокоительных тонах. Поэтому Хрущев не принял никаких контрмер. Бурлацкий прямо говорит: он не верит в версию, которая промелькнула в воспоминаниях Сергея, будто его отец сам отказался от борьбы, так как устал. Нет! Это был боец, и боец неистовый! Достаточно вспомнить ХХ съезд, или июнь 1957 года, или Венгрию в 1956 году, или карибский кризис. И был еще Хрущев в прекрасной рабочей форме. Что-то не то и не так.
Бурлацкий полагает, что на этот раз Никита Сергеевич понял бесполезность борьбы. Все было разыграно куда более умело, чем в 1957 году. Аппарат ЦК, КГБ и даже армия, которую возглавлял друг Хрущева Малиновский, больше не подчинялись ему. И еще ближайший соратник Микоян по-настоящему побоялся включиться в борьбу. Делать было нечего. Надо было подставить непокорную прежде, лобастую голову под неизбежный удар судьбы. Нет доказательств, что Хрущев внутренне сломался. Ему было всего семьдесят лет, и он мог продолжать свою деятельность. К тому же психологически он был совершенно не готов к крушению, напротив, чувствовал себя на вершине власти. Видимо, неожиданность удара и полное единство всех других членов руководства потрясли его. Он понял не только невозможность борьбы за власть, но и тщетность своих реформаторских усилий. Больше всего, по мнению Бурлацкого, Хрущев был поражен поведением самых близких соратников, подобранных им самим. Наверное, то же самое испытывает мужчина, когда застает любимую и прежде верную ему жену в постели с любовником. Онемение. Но если в последнем случае можно что-то предпринять, то в случае с Хрущевым сделать было ничего нельзя…