— Ушки, — говорила свекровь, — бывают самые разные. Все зависит от того, какое кто любит тесто, какую кладут начинку, в чем варят. Тесто обязательно должно быть не жилое, не сканое, не соложеное, а самое простое, быстрого замеса и хорошо раскатанное. Чинят ушкам внутренность точно так же, как и пирогам, — из чего только душе угодно. Алексаня любит больше всего мясные — из свиного и говяжьего мяса с добавлением баранины, еленины и медвежатины. Вот мы теперь наших стряпух и отправим за такими слагаемыми. Андрюша мой любит с сыром, называя их «сырянскими ушками», а Данила и вовсе с капус
тою предпочитает. Кстати, о Даниле, но о другом… — особым голосом заговорила Феодосья, когда обе приспешницы отправились за указанными видами мяса. — Давно хотела спросить тебя, Саночка, да все стеснялась. Развей мои свекровичьи думы, сделай Божескую милость!
— О чем ты, Феодосья Игоревна? Неужто о князе Данииле Романовиче?
— О нем. Скажи мне, накануне вашей свадьбы в Торопце виделся он с тобою?
— Виделся.
— И что же? Правду ли бачут, будто он хотел силою увезти тебя с собою, татьским способом выкрасть?
— Лгут, матушка. Не хотел. Он только спросил меня, а я отказалась.
— Да как же он посмел о чем-то спрашивать тебя, похабник! Сосватанную и уже обрученную! И что же он спрашивал?
— Он не сам даже, а прислал своего слугу Маркольта, и тот мне говорит: «Не гневайся, княжна, а князь Даниил Романович делает тебе предложение уехать с ним сей же час и стать его женою. Согласна ль ты?»
— И ты не разгневалась?
— Да как ты можешь обо мне такое подумать, Феодосья Игоревна! Не просто разгневалась, а все сердце против них подняла и так сказала Маркольту: «Ступаи теперь же к своему господину и передай ему, что ежели он немедля не покинет Торопецкий град, тоязаутра же скажу жениху, какое он мне нанес оскорбление!» И в ту же ночь князь Данила из Торопца бежал. Вот и весь сказ, как на духу! Господь свидетель, что я ни словом не покривила против правды.
— Ясочка ты моя! — воскликнула свекровь, радуясь такому ответу невестки. — Перепелиные твои косточки! Дай я обниму тебя, Саночка!
Но долго не суждено было им обниматься, потому что в тот же миг, как Феодосья Игоревна заключила в свои объятья Александру Брячисловну, вбежали с мясом обе приспешницы и, перебивая одна другую, возвестили:
— Ядрейко…
— Ядрейко Ярославич…
— Ядрейко Ярославич приехал!
АНДРЕЙ ЯРОСЛАВИЧ
Две недели назад отец отправил его к брату в Новгород, дабы рассказать о том, что в ближайшее время ожидается неминуемое нашествие Батыя на полуденную столицу Руси, а потому Александр должен в любой час быть готовым привести свою дружину к стенам киевским. От Киева Андрей плыл на струге до Смоленска, там тоже провел беседы по поводу грядущего бедствия, из Смоленска съездил еще в Полоцк, а потом по Ловати спустился на ладье до новгородских пределов.
Сегодня на рассвете он наслаждался видами Ильмень озера. Дальние облака на западе, принадлежащие вчерашнему дождю, таяли, как весенний снег, и вскоре небо полностью очистилось. Когда с правой руки осталось позади устье реки Меты, вдалеке показались купола Юрьева монастыря, где проживала дорогая матушка Феодосия Игоревна. К ней он стремил-
ся всем сердцем, соскучившись за несколько месяцев разлуки. Когда слева встало прибрежное сельцо Пе-рынь, у Андрея возник спор с отроком-оруженосцем Никитой Переяской, который вдруг заявил, что отсюда Ильмень кончается, а Волхов начало берет.
— Ошибка, — сказал Ярославич. — Всяк знает, что Волхов начинается с того самого места, где наш Юргиев монастырь стоит. Там река и глубину набирает.
— Глубина начинается еще от устья Меты, — возразил Никита. — И это ничего не значит. А вот тут, где село Перынь, стоял деревянный болван громовержца Перуна. Сюда к сему идолищу притекали волхвы. Вот отчего и река получила наименование Волхов. Я все знаю! Еще говорят, что болван и по сю пору на дне Ильменя потоплен лежит. В день Страшного Суда он оттуда встанет, и господь Иисус Христос его Судить будет.
— Деревянного? — со смехом спросил Андрей. — Ты бы уж лучше молчал, Никитка!
— Он хоть и деревянный, а на Страшном Судище встанет и будет живой. И Господь его по милосердию своему простит.
— Идолище?! Ты еще скажи, что Христос и чертей простит!
— Может, и простит, — ничуть не смутился Никита.
— Чертей?!
— А хоть и их.
— Ну это ты вон Турене-дурене голову дури, а я и слушать не желаю.
— И напрасно. Я недавно от надежных людей слышал, что в граде Русалиме есть самый святой праведник Елпидифорий, который до того стал свят и праведен, что в своих молитвах даже молится Богу о прощении чертей.
— Тьфу, да и только! — вконец возмутился князь Андрей.
— А что, правда ли, что такой есть молитвенник о чертятах? — оживился другой Андреев отрок — Евсташа Туреня.
— А то я врать стану! — обиделся Никита.
— А то нет! Известный брехун! Говори, кто тебе про того праведника сказывал?
— Паломники, кои до Русалима хаживали, вот кто.
— Никитка! Побью! — не выдержав, пригрозил князь Андрей. Вскоре они причалили к маленькому монастырскому вымолу, но не успели сойти с ладьи, как монах сообщил о том, что великая княгиня не изволила сию ночь в обители ночевать, а, по случаю отправки дружины князя Александра на войну, почивала на Рюриковом Городище со своей невесткой Александрой.
— Как на войну? — удивился Андрей.
— Свей пожаловали, — пояснил монах. — К Ладоге идут. Огромное войско. Князь Александр ринулся им навстречь с благословения архиепископа Спиридона.
— Вот так новость! — воскликнул Андрей и велел плыть далее, к Городищенскому вымолу, не дожидаясь, покуда позовут сестриц, живущих при матери здесь же, в Юрьевом, восьмилетнюю Евдокию и трехлетнюю Ульяночку. В душе его все резко переменилось. Только что он предавался блаженной утренней лени, свежести летнего после дождевого утречка, не прихотливой беседе, но вот теперь в сердце его клокотало — Александр ушел бить свеев, а как же он? Принем и дружины-то нет, всего двое отроков да пятеро иных дружинников. Остальное собственное войско осталось при отце в Киеве.
Сойдя на пристаньку в Городище, Ярославич скорее поспешил повстречаться с матерью и невесткой. Феодосия встретила его радостно и сердечно, расцеловала все-все лицо его:
— Вот Господь! Увел одного сына, так привел другого!
— Дак я сидеть не стану, побегу догонять брата! — выпалил Андрей.
— А я тебя не пущу, — сказала матушка.
Сидящий на руках у Александры племянник Вася вдруг ни с того ни с сего расплакался, будто обидевшись, что князь Андрей не торопится обратить на него внимание.
— Ах ты, каков Василько-то стал великий! — протянул к нему руки Андрей, взял в ладони лицо мальчика, прижался к нему губами. Тот сразу утешился и даже стал улыбаться.
Александры Андрей стеснялся, ее красота смущала его, и он боялся хоть как-либо проявить сие смущение и тем самым оскорбить молодую братову жену. Потому с ней он здоровался сдержанно. Что говорить — он завидовал брату и очень хотел бы, чтоб Бря-числавна была не братовой, а его женою. О браке с другой девушкой Андрей пока еще не помышлял, и Са-ночка воспаляла его душу по ночам, снилась, желалась ему, бедному.
— А мы тут зырянские ушки лепить затеялись, — сказала Брячиславна.
— Люблю! — воскликнул Андрей так, будто признался в любви не к зырянским ушкам, а к самой Саночке.
— Я даже знаю, с чем. С сыром, — засмеялась Брячиславна.
— Ну так принимайте меня к себе в приспешники, — сказал юноша, краснея.
Они вновь возвратились в стряпчую горницу, где одна приспешница вовсю раскатывала тесто, а другая ставила в огонь чан с кусками разного мяса. Васю усадили в корзину и поставили прямо на столе, дабы он мог наблюдать. Андрей расстегнул и снял с себя лазоревый кафтан венедицкого атласа. Оставшись в сорочке, деловито приблизился к столу. Одна из стряпух принесла миску творожного сыра, его приправили медом и тертым орехом, вбили одно сырое яйцо и все тщательно перемешали.