В более позднюю пору враждовали эпоха с эпохой, и внутри эпохи-преемницы дифференциация сил оказывалась еще более сложной.
Борьба сначала Некрасова, а затем Маяковского с Пушкиным была связана с преодолением пушкинской системы и установлением своей. В истории русской литературы равных по значению побед за полтора века не было. Эти победы можно сравнить лишь с победами Ломоносова и самого Пушкина.
Несколько иной характер имеет отношение к Пушкину символистов. Символисты не столько ниспровергали Пушкина, сколько искали в нем такие черты, которые были близки им. Отбор символистов привел к резкому смещению внутри пушкинского материала: выделенными оказались те особенности, которые у Пушкина были не всегда первостепенными, а иногда случайными, но которые для самих символистов имели основополагающее значение.
Тынянов настойчиво подчеркивает "многократное и противоречивое осмысление его творчества со стороны современников и позднейших литературных поколений"*. Это соображение очень важно и для методологии Тынянова, и для изучения русской литературы, и для того, чтобы понять, как бесплодны попытки пресечь, запретить, обуздать поиск художника. История русской литературы, сам факт ее существования в эпохи разгула литературной опричнины и резкого повышения духовной чистоты с настойчивой убедительностью говорят, что поиск художника, который стараются или задушить, или скомпрометировать, неостановим и неминуем, и его не может прервать даже авторитет истинного писателя предшествующей литературной эпохи,, а не какой-нибудь бывший писатель, награжденный авторитетом и ставший пугалом, вандеец, казак, драбант, городовой русской литературы. (При этом надо сказать, что истинный художник-предшественник, именем которого пытаются остановить историю литературы, никогда не мешает, по крайней мере не художественными методами, художественному развитию, смысл которого именно в том, чтобы в новых историко-литературных обстоятельствах преодолеть его, художника-предшественника.)
* Ю. Т ы н я н о в. Архаисты и новаторы, стр. 228.
Многократное и противоречивое осмысление Пушкина, зачисление его в "романтики" и "реалисты", в "певцы скорби народной" и "символисты", борьба с ним Надеждина, Писарева, футуристов, подчеркивание и замалчивание каждой эпохой то одних, то других черт в его творчестве говорят о том, что искусство Пушкина было столь разнообразно, что вся последующая наша литературная история могла к каждому заданному ей вопросу найти доказательства своей правоты в этом творчестве. Значение этого разнообразия было не в жанровой множественности, вообще свойственной эпохе, а в том, что Пушкину удалось с исчерпывающей полнотой сказать о явлениях, входящих в орбиту художественного внимания. Задача последующих поколений заключалась в том, чтобы преодолеть эту оккупацию эстетического материалами скатать свое, то есть новое, то есть противоречащее Пушкину слово. Каждое свое слово это слово, естественно, не похожее на чужое, и поэтому чем оно более свое, тем более оно вступает в противоречие с чужим. Отношение современников и потомков к Пушкину, таким образом, могло быть только или отношением эпигонов, или отношением людей, преодолевающих его влияние.
За двадцать три года своей литературной деятельности Пушкин исчерпал все, что входило в состав современной ему литературы, а поэтому в традиционный и канонический литературный комплект он начал включать внелитературный материал.
Уменьшение количества поэтических произведений в последние годы жизни было связано не с "упадком таланта" (Булгарин) и не с "закатом таланта" (Белинский), а с поиском новых средств выражения. Этот поиск привел писателя к другим, неканонизированным областям литературы.
Каждый большой художник вводит новый материал в искусство, а не только новые слова о старом материале. Большой художник входит в сознание людей не сам, а со своими героями и эпохой, о которой он пишет, Как Крылов, который не существует сам по себе, а вспоминается со зверями. Памятник поставлен Крылову, зверям и эпохе.
Каждая эпоха является в литературу со своими памятниками и зверями.
Эпоха начинает свое существование с ответов на самые простые и самые важные вопросы: что такое жизнь, смерть, справедливость, закон, лицемерие, любовь, добро, зло, насилие, вера, история, будущее.
На протяжении шестидесяти лет после смерти Пушкина его влияние на развитие литературного процесса было столь подавляющим, что серьезно нельзя говорить о существовании в русской литературе стилей, как эстетических категорий, захватывающих большие массивы времени и людей. Не случайна поэтому подмена понятия "стиль" понятием "период": "гоголевский период русской литературы", некрасовский и т. д. Стилистическое разнообразие в России было невозможно из-за грубого вмешательства нелитературных инстанций, которые выбирали в литературе, то что им нужно, то бишь необходимо народу. Если в Европе были развитые разнообразные литературные традиции, то в России официально поддерживалась (а это имело ни с чем не сравнимое значение) литература, с успехом воспевающая веру, царя и отечество, образцового молодца, бодрый дух, военную мощь и славное прошлое. Вся великая русская литература - это лишь то, что осталось, что не удалось уничтожить, что не было погублено в жестокой и беспощадной борьбе с нею.
Пушкинский период русской литературы начинается со смещения стабилизированных форм XVIII века, а позднее и карамзинистского канона. Этот период был понятием не только времени, но и круга. Круг же был не совсем тем, что раньше называлось "пушкинской плеядой", потому что в "плеяду" включались поэты, по своим Эстетическим намерениям соприкасающиеся с Пушкиным в очень отдаленных точках, а иногда и враждебных ему. Но пушкинский круг был. В отличие от "плеяды", он более замкнут. Пушкинская система была нормой, с которой литературное явление или сливалось, или, напротив, выделялось, не похожее на эту норму. Система была мерой, определявшей принадлежность и устанавливающей оценку. Все то, что "не принадлежало", как всегда в истории литературы, считалось не только иным, но и плохим. Так иное явление - Тютчев - было обойдено молчанием, как полагает Тынянов, недоброжелатель-ным*. На фоне этой нормы и особенно на фоне той, которую создали Майков и Щербина, Некрасов был "невозможен" и "неприемлем". На фоне старой нормы всякое новое явление, а новое - это обязательно отличное от нормы, выглядит невозможным и неприемлемым.
* "Пушкин и Тютчев". В кн: Ю. Тынянов. Архаисты и мониторы.
Каждый большой художник сам ощущает в определенные моменты необходимость смещения прежней манеры. И конечно, ощущал это Пушкин. Он понимал исчерпанность своей старой системы и после южных поэм, и в момент перехода к прозе. Он искал новой, отличной от "пушкинской", нормы. Тынянов это заметил и сказал, что "многие историки литературы" не видят "спада лирической продукции у Пушкина в этот (последний. - А. Б.) период и наметившегося выхода его в смежные с художественной литературой ряды: журнал, историю"* (которые, конечно, интересовали Пушкина как художника, создавшего в связи с журнальной работой и изучением истории художественные произведения).
"Пушкин характерен... своими отходами от старых тем и захватом новых"**.
* "Пушкин и Tютчев", стр. 550. В кн.: 10. Тынянов. Архаисты и новаторы.
** Там же.
Отход от старых тем в искусстве переживается как крушение, как трагедия, как катастрофа.
Но большой художник предпочитает прощание со старой темой исчерпанности и хождению на поводу у склеротизированной системы. Это свойственно каждому большому писателю, успевшему пережить созданную им же систему. Так было с Гоголем на рубеже первого и второго тома "Мертвых душ", когда по одну сторону остался "Ревизор", а по другую "выбранные места из переписки с друзьями". Второй том и "выбранные места" были попыткой выхода из канонизированной "гоголевской" системы. Исчерпанность системы привела к кризису Льва Tолстогo. Так было с Крыловым, перешедшим от журнала к стихам, с Пушкиным, перешедшим от стихов к журналу, с Блоком, простившимся с декадентскими мотивами первых циклов и вышедшим в великое искусство символизма.