Кругом гудела толпа. Андрей Заплатный влез на котел, и все стихло. Заплатный стал говорить:
— Товарищи! Царская власть перевернулась. Царя Николашку сбросили с престола. От нас здесь скрывают это, а мы спим. Так и проспим все.
Молча слушали Заплатного бурлаки. Многие — с радостью, кто и с тревогой. За такие речи и за их слушание еще вчера каторга была бы. А тут кто его знает, правду говорит Заплатный нет ли? Часть сезонников гуськом потянулась на лед затона.
После Заплатного вышел к котлу Желяев.
— Граждане, матросы! Государь император отрекся от престола. Государственная власть перешла в руки временного комитета Государственной думы и его председателя Родзянко. Никто от вас не думает этого скрывать…
Тишина прервалась беспорядочным шумом:
— Родзянко? Кто он такой?
— Война когда закончится?
— С заработком как будет?
— Наше теперь право. Довольно, поездили на нашей шее!..
Когда толпа немного поуспокоилась, Желяев заявил:
— А я вам говорю: довольно каркать! Свобода не для дураков. Расходитесь по домам, а завтра на работу! Кто не выйдет — уволю! Вместо вас много найдется. Что я говорю?!
Окрик подействовал. Бурлаки один за другим стали расходиться. Заплатного уже не слушали. К котлу подошел подрядчик Юшков и набросился на своих работников:
— Чего шары пялите, черна немочь! Свобода, свобода! Нет вам сегодня воскресенья. Работать надо. Всем в сарай явиться!
Затон постепенно замирал, потому что у казны не было денег на ремонт судов. Судовые команды расходились из затона. Закрылись алебастровые выработки.
К нам в избушку пришел хозяин и велел убираться вон. Пока мы выносили на улицу свои пожитки, хозяйские работники уже вскрыли крышу избушки. Она была разобрана до бревнышка. Мы с Андреем Ивановичем оказались как на пепелище.
«Вот тебе и революция, — думал я, — какая мне от нее польза? Сплошной обман. Андрей Иванович говорил, что после революции будет хорошая жизнь. А что получилось? Ночевать — и то негде».
Развели мы костер и поставили котелок с картошкой. Андрей Иванович, как бы угадывая мои мысли, объяснил:
— Знаешь, Ховрин, что получилось? Царя-то сбросили, а холуи его остались. Вот и нет у нас ничего. Погоди! Солдаты бегут с фронта не с голыми руками, да и у нас на плечах не капуста. Доживем, не горюй, Сашка, доживем до хорошего времечка… А пока бери рябчика. — Заплатный сунул мне в руку горячую картофелину.
Переночевавши у костра, мы на рассвете поднялись в гору и пошли по размытой весенними ручьями извилистой дороге. С горы пойма Камы была видна на десятки верст. Среди белых пятен плывущего льда чернели весенние воды. В Королевском затоне, как игрушечные, стояли на приколе деревянные суда. Из трубы дома заведующего струился серый дымок. Я, прощаясь, глядел на знакомые места, а Заплатный ни разу даже не обернулся. Скоро мы вошли в лес.
Хороша лесная дорога весной! В воздухе смолевые запахи наливающихся почек. Верхушки елей усыпаны капельками красных ягод. Снег, еще оставшийся кое-где в ложбинах, тает и испаряется прямо на глазах. Сквозь сырой дерн глядят белые подснежники, первые наши весенние цветы.
Не жарко и не холодно — как раз в меру. Такая ласковая погода бывает только раз в году — перед цветением черемухи.
Вечером мы миновали Полазненский завод и вышли на речную пристань, где народ ожидал с низов первый пассажирский пароход.
Все хибарки на берегу были заняты. Горели костры. Пришлось и нам устраиваться у огонька. После дня ходьбы я быстро заснул, а Заплатный всю ночь прослонялся на берегу среди народа.
Утром, позавтракав остатками картошки, мы стали советоваться, куда нам двинуться и что делать дальше. Из затона ушли и обратно не воротишься, да и делать там нечего.
— Поедем, Ховрин, на сплав, — предложил Заплатный. — Скоро на сплаве самая горячая пора. Вчера говорил тут с ребятами. Советуют на Обву ехать.
…Лед на Каме поредел. Из-за косы показался первый пароход, до отказа набитый пассажирами. Они сидели на обносах, на носу, на корме, не говоря уж о палубах. Мы опасались, что пароход не пристанет к нашему берегу. Но опасения не оправдались. Чем больше пассажиров, тем больше дохода хозяину. Пароход медленно подвалил к яру.
По трапу, переброшенному на берег, мы с трудом забрались на корму. А там — ни вперед, ни назад, никуда не проберешься.
С грехом пополам мы с Андреем Ивановичем приспособились на решетчатом обносе. Я перекинул через решетку опояску и привязался, чтобы не свалиться в воду. На корме и пошевелиться невозможно, а все-таки в самой гуще людей пиликала неугомонная гармоника.
Настала холодная майская ночь. Сбоку тянул ветерок, поддувало с кормы. Корма постепенно угомонилась. Пассажиры засыпали в самых смешных и неестественных позах. Как будто кто-то собрал со всего света уродов и свалил их в общую кучу. Задремал и я. Вдруг Андрей Иванович тычет меня под бок:
— Не спи! Простынешь… Чуешь, откуда-то падиной пахнет?
Пароход подошел к какой-то пристани, и мы оказались под ветром. Нас снова и еще более резко опахнуло неприятным запахом. Андрей Иванович спросил шутливо:
— Эй! На корме! Какой петух у вас протух?
В этот момент заскрежетал румпель.
— А не задавило ли кого? — предположил я.
— Все может быть, — ответил Заплатный. — Пассажиры! Посторонись!
Расталкивая спящих, мы взобрались с обноса на корму.
Из-под щита, которым закрыт румпель, торчали ноги в стареньких сапогах.
— Так и есть… Доездился бедняга.
У пассажиров сон как рукой сняло. Через вахтенного, матроса вызвали капитана и объяснили, в чем дело.
— Сказывай! Пьяный, может быть.
— Мертвый, а не пьяный. Самого тебя засунуть под румпель, не много попоешь. Задержи пароход. Ведь мертвое тело…
— Стану я из-за всякой швали пароход задерживать. И так иду с опозданием… Эй, в рубке! Какого дьявола третий свисток не даешь?
Пароход дал последний свисток и спешно отвалил от берега.
Только утром на строгановской пристани сняли с парохода мертвеца…
От пристани до устья Обвы недалеко. Мы наняли паренька, который за пятачок довез нас на лодке до самой гавани.
Все устье было забито молевым лесом. На выходе в Каму чернела готовая матка. Возле нее со спущенными парами стоял винтовой баркас. Около казенки — избушки для плотовщиков — копошилось с десяток рабочих. За поворотом реки раздавалась довольно жидкая «Дубинушка».
— Наверняка у них рабочих не хватает, — сказал Заплатный. — Слышишь, как жидко «Дубину» ухают?
Расплатившись с перевозчиком, мы направились к конторе с вывеской «Лесная биржа графа Абамелек-Лазарева». На верху вывески двуглавый орел, но без короны.
Нас встретили с радостью. Когда приказчик узнал, что Андрей Иванович еще и машинист, то даже руку ему пожал и усадил нас обоих чай пить.
— Скоро надо будет матки выводить, а у меня некому, — сетовал приказчик. — Машинисты на земле не валяются. Рулевого тоже надо. Жалованье у нас, надо сказать, небольшое. Сами знаете, какое время, — военное, революция тоже, будь она трижды… Как узнали, что революция, все и разбежались по деревням, землю, говорят, делить будем. Так туго приходится, что хоть самому со службы бежать, честное слово…
Мы вышли из конторки с задатком в кармане. Заплатный шутил:
— Растешь, Ховрин. Растешь. До рулевых дослужился.
— На большом бы пароходе послужить рулевым — другое дело. А то на какой-то «винтовке» несчастной!
— Ишь ты, как заговорил! Совсем по-бурлацки… Шути не шути, а действительно, должно быть, туго приходится графскому холую. Он даже у меня «права» не просил. А может быть, я совсем не машинист, а так — сбоку припека, — говорил Андрей Иванович.
— И паспорта в кармане, — дополнил я. — В доверие вошли.
— Хуже, Ховрин. Приручить думают бурлака. Слышал, как говорил приказчик? Разбегаются, говорит, по деревням. Одни бастуют, другие у хозяина лапу целуют. Да не на таких нарвался, господин приказчик!