Изменить стиль страницы

Лестница все уже, все круче. Ворон все больше. Ворона, скажи! Куда они идут?

– Вот и вороны кричат, значит, дом уже близко.

– Мама-ворона тоже торопится домой…

Да нет же, ворона говорит: «Ты плохой мальчик!» Мицуру отвечает: «Я не делал ничего плохого». «Нет, – говорит ворона, – ты предал мать. Спровадил тетю на тот свет. Ты маленький грешник!» Это ложь! Мицуру не знает за собой никакого греха, о котором талдычит ворона. «Ты просто забыл. Когда взойдешь наверх, все вспомнишь».

– Ну вот мы и дома.

– Уже глубокая ночь.

Лестница кончилась. Возле какой-то подставки вроде тех, на которых сушат белье, мать отвязывает его со спины. В этот момент Мицуру вспоминает, что бывал здесь еще до своего рождения. Увязался за двумя этими женщинами и, расшалившись, столкнул их с высокой башни. Он догадывается, что они вернулись на то же место, чтобы отомстить ему, и хочет покаяться. Но не может иначе попросить прощения, как только хныкать.

– Не плачь. Сейчас мы тебя развеселим, – говорят они хором и, оставив его на площадке для сушки белья, уходят. И тут он понимает, что женщины-двойняшки, которых он принял за мать и тетю, – незнакомые ему старухи. Внезапно с гулким звоном подставка для сушки белья превращается в качели, и Мицуру взмывает на них в пустоту. Если не ухватиться за перила, не впиться ногтями в края, его сбросит вниз. Кровь отлила, в голове гуляет ветер… Все тело свербит, руки и лодыжки, цепляющиеся за подставку, слабеют. Невыносимо хочется чихнуть. Если он чихнет, его сбросит с качелей. Но как он ни крепится, в конце концов чихает. И в тот же момент изгибается, как бумеранг, и, вращаясь, падает вниз. Быстро приближается серая поверхность воды. Он перестает дышать, чтобы в нос не попала вода, и недовольно гримасничает…

Мицуру проснулся. Сверху на него взирал овальный потолок. Взглянув искоса, он обнаружил пару иллюминаторов, сквозь которые проникал бледный свет, увидел на соседней кровати спящую ничком Аои, заметил привязанный к своей щиколотке шнурок и вспомнил, где находится. Часы у изголовья показывали восемь. Очевидно, минувшей ночью Аои нигде не блуждала. Мицуру распутал шнурок, тянущийся к Аои, и сел за стол под иллюминатором. Откинул кружевную занавеску, и на стене каюты заиграла радуга.

Кормовая и бортовая качка, будь то во сне или наяву, точно обволакивает тело. Заглянув в иллюминатор, он убедился, что корабль движется – буруны удаляются в одном направлении. Но если закрыть глаза, кажется, что корабль, заглохнув, стоит на месте. Проваливаясь между волн, немного подается вперед, но поднявшаяся волна вновь относит его назад, и страшно, что эта маета будет длиться вечно.

Нет, на одном месте неустанно выписывает спираль – он, Мицуру. И поэтому безнадежно отстает от корабля, который в действительности мчится вперед. Может быть, в этом причина морской болезни. Ведь стоит ему только взглянуть на море, и вот, пожалуйста, почти сразу же подступает тошнота.

– Мицуру, хватит думать!

Он медленно обернулся. Аои, задрав голову над краем кровати, улыбалась.

– Выспалась?

– Когда ты рядом, я всегда крепко сплю. Спасибо, что охранял мой сон.

– Этой ночью ты, кажется, не уходила.

– Вроде нет. Может, на море все иначе устроено. Я впервые спала на корабле и не могу утверждать, но, кажется, это для меня. Наверно, мои предки жили на море.

– У тебя в роду были русалки?

– Мицуру, подь сюда.

Выпростав из подвернутого рукава пижамы голую руку, Аои поманила Мицуру к себе на кровать.

– Мы еще с тобой не ласкались посреди моря. Попробуй, какова русалка на ощупь.

Она откинула одеяло и приняла Мицуру в свои объятия. По утрам ее тело пылает. Сквозь заспанную шелковую пижаму сочится тепло.

Мицуру обхватил ее и притянул к себе. От ложбинки между грудей попахивало ароматом нарцисса. Телесный запах русалки? Вдыхая этот едва уловимый аромат, Мицуру почему-то вспомнил то смутно-томящее чувство, которое он испытывал в детстве, прижимаясь к матери или тете. Оно только усилилось, когда он коснулся ее груди.

– Разве я не запретила тебе думать? Мицуру, ну же, пососи мою грудь.

Мицуру послушно уткнулся лицом в ее заголившуюся грудь, обхватил губами сосок. Томящее чувство смешивалось с теплом Аои и расходилось по всему его телу. Такое же смутное томление, как что-то исконно родное, охватило его в ночь их первой встречи. Когда он встретился с ней вновь, привороженный забытым воспоминанием, это, в сущности, тоскливое чувство обострилось настолько, что их отношения стали еще глубже и безысходней. Ныне томящее, незапамятное воспоминание и тоска вобрали в себя самые разнообразные чувства. Страх, стыд, тревога, ожидание, тяжесть, робость, доверие, обида, недоумение, чувство вины, самодовольство, озноб… Все это сплелось воедино и растворилось в его крови.

– Когда ты так делаешь, качка в удовольствие. Тебе не кажется, что мы сами перевоплотились в корабль? Море – странная вещь. Точно какое-то давнее воспоминание…

Море – женщина, корабль – тоже женщина. В таком случае морская болезнь – это что-то вроде опьянения женщиной. Чем больше растрачиваешь сил, чем крепче задумываешься, тем глубже вникаешь. Обессилев, задыхаясь от неотвязно-томящего чувства, жаждешь забыться. Тогда и корабельная качка уже не гнетет.

– Мицуру, не дразни, давай же, входи!

Рука Аои потянулась к его паху. Она теребила чувствилище податливого члена. Ей нравилось, как он крепнет у нее в ладони.

Тело Аои уклончиво, выскальзывает из рук. Будто патока, мягкое, растекается, как вдруг напрягшиеся мышцы сжали Мицуру. Она сделала глубокий вдох, Мицуру отпрянул, она выдохнула, и ее плоть, точно разжижаясь, обволокла Мицуру. Судно погружается между волн, Мицуру погружается в Аои, судно поднимается на гребне волны, он плывет по-над Аои.

– Даже если корабль утонет, я выплыву, так что не волнуйся. Ты ухватишься за меня, – говорит она.

– Да, я ухвачусь за тебя, чтоб тебя не унесло. Длятся объятия. Запахи тел смешались. На воих стали общими пот и кровь, греющие единую плоть.

Каждое утро разносили судовую газету с программой мероприятий на предстоящий день и новостями с берега. Убийства и коррупция, встречи на высшем уровне и избирательные кампании, экономическая помощь и валютный курс. Все новости ныне проходили мимо Мицуру. Там, куда его занесло, можно позволить себе не интересоваться происходящим на суше. Аои также не проявляла любопытства к новостям. Как, впрочем, и раньше, находясь на берегу. Даже если случалось какое-нибудь жестокое преступление, она бросала равнодушно:

– Бывают же горячие парни!

Когда где-то в Японии случалось стихийное бедствие:

– Погода капризничает, ничего не поделаешь, надо смириться.

За границей произошел переворот или началась война:

– Бедняжки! Когда же это кончится!

Мицуру оставалось только недоумевать, откуда она смотрит на вещи. Где она – в глубокой древности или в далеком будущем? Или вообще не видит дальше вытянутой руки?… Так же как и ее тело, глаза ее были ускользающими. Кажется, ей совершенно безразлично, где она и когда. Более того, все вокруг нее тоже оказывалось вне пространства, нигде, крутясь в безумном вихре сорвавшегося с петель времени. Их отношения, едва начавшись, стали роковыми, мучительными узами. Он достаточно долго прожил с Мисудзу, но время, проведенное с Аои, казалось удивительно протяженным.

– Мицуру, тебе полегчало?

– Да, получше. Это потому, что я перестал думать. Может, выйти на свежий воздух? Неподвижность угнетает.

Выйдя из каюты, они сели в лифт и поднялись на самую верхнюю, залитую солнцем палубу на восьмом этаже. Громкоговоритель призывал пассажиров принять участие в учениях на случай бедствия, но они оставили призыв без внимания, уселись на скамейку, с которой открывался вид на корму, и некоторое время следили за полетом чаек. Интересно, как долго птицы следуют за «Мироку-мару»? Образовав сводный отряд, они колышутся то по правому, то по левому борту, залетают немного вперед, иногда, не прерывая полета, отстают ради забавы. Когда из камбуза через боковой люк выбрасывают отходы, вся ватага стремительно снижается – клюют качающиеся на волнах объедки, вырывают друг у друга в полете.