— До карт дело не дошло. К тому времени я сам себе опостылел. Сначала взялся за английский язык, потом — за мотоцикл, хотя получить права с моим орлиным зрением...
Он слушал с настороженным вниманием. Разговор принимал опасный оборот. Не скрывалась ли в словах Гатыня какая-то ловушка? Возможно, он нарочно разоткровенничался и его подбивал к тому же. Гатыня трудно понять до конца — то ли паясничает, то ли всерьез говорит.
— Такие вот дела.
— У меня часы остановились. Сколько на ваших?
— Опять куда-то торопитесь?
— На сей раз нет.
Гатынь сказал, который час, и взглянул на него вопросительно. Наверно, ждал, что он заговорит.
На подоконнике, запутавшись в занавеске, жужжала муха.
Он подсел к столу, разгладил край скатерти.
— Жара, — проговорил Гатынь и, сняв с острого носика очки, мятым платком вытер лоб, щетинистый ежик.
— Как сказали бы в старое время — сенокосная пора.
— Сенокоса в городе не чувствуешь. В Риге, и то — косят траву вдоль канала, мимо пойдешь, и так запахнет сеном. А в Рандаве, смотрю, даже порядочного сквера нет.
— Зато мимо нашей колонии без конца снуют машины с сеном. Успевай только улицу подметать.
— Не вам же ее подметать.
— И я подметаю. Все подметают.
— А что же тогда, простите, делает дворник?
— Вот дворник-то как раз и не подметает. Он по совместительству работает ночным сторожем на складе райпотребсоюза. А днем отсыпается. Оно и понятно, как можно без сна.
Переглянувшись, они усмехнулись.
— Начальник наш его как огня боится. В жизни не видал такого сварливого человека. Чуть что; «Пожалуйста, попробуйте увольте. Где вы у нас видели хотя бы одного дворника, уволенного за то, что долго спит?» И, в общем-то, он прав. А потом, где возьмешь другого? Штатному месту пустовать не положено. И где гарантия, что другой станет подметать...
Гатынь дохнул на стекла очков и принялся их протирать. Без очков его морщинистое личико казалось до странности чужим и удивительно беспомощным.
В открытое окно с улицы залетали женские голоса, транзистор рассыпал по ветру затейливые ритмы, кудрявые и легкие, как древесные стружки.
Гатынь любил почесать языком, но похоже, что сейчас он умышленно завел пустой разговор. И вообще этот Гатынь себе на уме. Наверняка знает больше, чем прикидывается.
— Значит, в вашем заведении содержатся только юноши.
— Только юноши.
— А бывает, что кто-то, выйдя на свободу, остается здесь на житье?
— Всякое бывает. Иного чудика ведут за ворота, а он упирается. Ему б от радости прыгать, а он хнычет, как дитя малое: школу, видите ли, не успел закончить...
— Вы, случайно, не преподавали ботанику и зоологию некоему Женьке?
— Женьке? — Гатынь надел очки и взъерошил волосы. — Женек много. Как фамилия?
— Фамилии не знаю. Работает на кладбище.
— Что-то не вспомню.
— У него подружка Либа. Тоже с тюремным прошлым. Тут все знают.
— Женьку?
— Да нет, Либу,
— Либу я тоже знаю. Одно время она жила у нас.
— После тюрьмы?
— Ваша информация не совсем верна. Либа в тюрьме никогда не сидела. Уж это точно. Я, разумеется, ее не расспрашивал, однако на такие вещи у меня есть нюх. Башмачник мигом свои башмаки распознает.
Пока он, озадаченный, собирался с мыслями, вошел Апариод. В той же пестрой рубашке навыпуск с короткими рукавами. Загорелое лицо и массивная шея лоснились от пота. В одной руке он держал бутылку молока, в другой — рижский хлебец.
— Вот это и есть та персона «нон грата», — первым подал голос Гатынь безо всяких вступлений.
Тяжело дыша после ходьбы по лестнице, Апариод положил покупки на стол. Вид он имел невозмутимый, и только на покатом лбу проступило выражение чуть заметного неудовольствия.
— Постоялец номер два.
— В таком случае, мне очень жаль. — Голос Апариода был холоден и резок. — Ничем не смогу вам помочь. Администратор допустила грубую ошибку, и она должна ее исправить.
— В этом номере я обитаю вторые сутки, — сказал он и даже попробовал рассмеяться. Со стороны его наигранная веселость, должно быть, выглядела жалко. Он часто смеялся не к месту. Хорошо хоть на сей раз смех прозвучал скорее как бахвальство, чем попытка расположить к себе Апариода или еще того хуже — его разжалобить.
— Это не имеет значения. Комната занята. Номера-люкс на койки не делят, такого закона нет. Нагрянет ревизор...
— Гостиница переполнена.
— Это не оправдание. Если всем не хватает по паре сапог, это не значит, что сапоги должны продаваться поштучно.
— Я думаю, администратор была бы не прочь каждому предоставить по номеру-люкс, будь такая возможность.
— Неизвестно. Иной раз трудности создаются умышленно. — Апариод, как мечом, рассек воздух указательным пальцем.
Возможно, всему виной было благоговение, которое он безотчетно испытывал к метафизическому титулу «профессор», возможно, непререкаемая властная манера разговаривать, заранее отметавшая все возражение, но, стоя лицом к лицу с Апариодом, он себе казался плохо завязанным воздушным шариком, из которого постепенно улетучивается воздух. Глубокое убеждение в своей правоте и чужой несправедливости теперь отнюдь не представлялось таким неоспоримым, каким было всего минуту назад. И даже сама мысль опереться на такие понятия, как правота, несправедливость, была попросту смешна. Апариод брал то, что ему нужно, ломал, перекраивал, и все, как ни странно, снова укладывалось в прежние строгие рамки. Крыть было решительно нечем. В споры Апариод не пускался, он просто приводил факты, вскрывал ошибки, разъяснял недоразумения. Его тон, конечно, мог и задеть, но рассердиться на него было трудно, потому что доводы приводились бесспорные.
Апариод всегда и во всем оставался хозяином положения.
— Ну вот, — сказал Гатынь, — и вопрос исчерпан. Все в ажуре.
— Разболтанность появляется там, где снижается требовательность. Превратили гостиницу в фабричное общежитие, потом сами удивляются, что не хватает места, — все еще кипятился профессор, но уже без прежнего запала. — Ступайте, потребуйте себе комнату.
— На худой конец, — сказал Гатынь, — мой дом всегда к вашим услугам. Раскладушка на веранде, свежее сено на сеновале.
— Спасибо, что-нибудь придумаем.
— Так что мы будем делать? — Гатынь потер ладони. — Сыграем партию?
— Нет охоты, — буркнул Апариод. — Играть в шахматы, пить водку — две вещи, которыми порядочный человек занимается с утра лишь в исключительных случаях.
— А почему бы этим утром как раз не сделать исключение?
— Законы надо уважать.
— Один умный человек сказал: исключения не опровергают, а лишь подтверждают законы.
— А, наконец-то вы не знаете автора цитаты.
— Это французская народная мудрость, у нее нет автора.
— Ерунда, ее автор — Наполеон. Народная мудрость обретает автора, как только ее подтвердит авторитет.
— Уж тогда скорее Франсуа Шатобриан. Эта фраза из его сочинения о христианстве, написанного в 1802 году.
— Шатобриан — ни в коем случае. Писатели только болтают о законах. Законы создают правители.
— Хорошо, — сказал Гатынь, — допустим, так. Сегодня, в порядке исключения, мне бы не хотелось спорить. А не поехать ли нам вечерком на рыбалку? Что скажете? Душа от жары истомилась.
— Нет.
— Опять законы?
— Нет. С дневным поездом приезжает моя жена.
— А если не приедет?
Апариод не ответил.
Поймав на себе взгляд профессора, он поднялся. Чего он мешкает? Его выбрасывали из номера, а он, точно загипнотизированный кролик, сидел, разинув рот, и почтительно слушал. Оставаться в этой комнате было просто неприлично.
— Считайте, я выехал, — сказал он.
— Уже уходите? А ваши вещи?
— У меня нет вещей.
— Интересно, а мне почему-то показалось, что у вас были вещи.
— Не знаю. Всего хорошего!