Вот и теперь прошло не меньше часа в сложнейших расчётах и переводе злотых в доллары, долларов в злотые, вычислении цены одной золотой монеты в зависимости от её веса и прочих арифметических действиях, когда сквозь всю эту математическую муру до сознания Кристины пробилось что-то постороннее, но чрезвычайно важное. Вроде бы касающееся Эльжбеты. Может, эта важная вещь каким-то образом связана с присутствием Тадика, вот только каким? Пытаясь сообразить, она напряжённо уставилась на парня, и это всеми было отмечено. Тадик почувствовал себя очень неловко, заёрзал на стуле и даже сделал неудачную попытку поглядеться в стеклянную дверцу буфета, все ли с ним в порядке.
— Да! — с отчаянной храбростью приговорённого заявил он, ничего в дверце не разглядев. — То есть совсем нет! Вернее, да. И я не скрываю этого.
Эльжбетка тоже не скрывает. А пани… пани, значит, не одобряет?
Не сразу тупой неподвижный взгляд Кристины обрёл осмысленное выражение.
— Господи! Наконец-то! — Живая искра, загоревшаяся в её красивых глазах, казалось, праздничным светом озарила лица присутствующих. — Я ведь раньше вас самих все поняла. Какое счастье! И у нас будет вместо Клепы жить Тадик! Трудно поверить, что такое бывает. Хенек, ты купил шампанское?
Хенрик Карпинский, который после первых же слов жены уставился бараньим взглядом на молодую пару, вздрогнул и виновато моргнул.
— Нет. Я купил ящик пива. Не подойдёт?
— Подойдёт, ещё как подойдёт! — затормошила его Кристина. — Да очнись же!
— А что все-таки произошло? Я как-то не врубаюсь…
Пришлось ему популярно объяснить, а потом удерживать Тадика, который рвался непременно мчаться на Центральный вокзал за столь необходимым в данной ситуации букетом роз. С трудом договорились — розы будут завтра. Принялись за пиво.
Хорошо, что пан Хенрик приобрёл целый ящик, потому что к компании присоединился Клепа, явившийся в полночь. Почему-то он радовался обручению юной пары не меньше Карпинских, словно мероприятие касалось его лично.
Кристине это показалось подозрительным, хотя она уже не испытывала к шурину прежних неприязненных чувств.
— И ещё, мамуля, там был тот самый чёрный портфель с оторванной ручкой, который папочка тогда принёс. В нем и правда оказались инструменты. Ты что, не помнишь? Тогда вы все ещё из-за него перессорились, а Карпинские потом извиняться приходили.
Пани Богуслава, как обычно, занималась в кухне приготовлением обеда, её дочь Агата, как обычно, рапортовала о событиях предыдущего дня. До этого момента мать слушала не очень внимательно, занятая какими-то своими мыслями, однако, уловив слово «портфель», насторожилась.
— Чёрный, говоришь? — уточнила она.
— Чёрный.
— И ручка оторвана?
— Оторвана, но не совсем, с одного края оторвалась.
— И что, говоришь, в нем было?
— Инструменты, как папочка и сказал. Стась сразу вытащил такую штуку, знаешь, какой дырки во льду сверлят, и уж так обрадовался! А потом с Тадиком занялись удочками и крючками…
Как только дочь дошла до удочек и крючков, мать перебила её. О таких гадостях она и слушать не желала. Её интересовало другое.
— Тадеуш свою долю куда дел?
— Сразу же в машину отнёс, а уж Стась так на него смотрел, так смотрел… словно хотел наброситься и все себе забрать, такая жадина!
Услышав, что ненавистные снасти увезут из её дома, пани Богуслава порадовалась: все меньше будет искушения у сына всякими глупостями заниматься. Теперь можно было и портфелю уделить внимание.
— Так, значит, тот самый, что тогда принёс твой отец? А ты не ошиблась?
Агатка обиделась.
— Мамуля, сколько раз можно повторять? Тот самый: чёрный, старый, с оторванной ручкой. И с инструментами. Принёс и швырнул на стол, я же помню!
Убедительное свидетельство дочери выдрало из сердца матери последнюю засевшую там занозу. Не слишком анализируя свои ощущения, Богуся тем не менее не до конца поверила Карпинским, что их сокровища отыскались где-то в другом месте, а теперь вот окончательно разъяснилось, что именно принёс тогда Северин. И слава богу, она больше не станет об этом думать. Раз Агатка своими глазами видела, что в портфеле не сокровища, а всякая дребедень..
А ей от всего этого сплошная польза, ведь за две — или три? — недели Тадеуш привёл дом в порядок, сделал больше, чем его отец за несколько лет.
Чего греха таить, даже понукать его не каждый день приходилось. Ладно, так и быть, пусть ещё поживёт в её доме. Мало ли что? Вдруг Зыгмусю случится здесь заночевать, все от людей не так будет стыдно. Когда в доме взрослый сын покойного мужа, люди меньше будут судачить. А Карпинские хороши! Столько лет скрывали от неё своего шурина, этого милейшего человека!
Прежде обида надолго испортила бы настроение Хлюпихи, но в последнее время многое изменилось к лучшему в её жизни. Водосточные трубы и стекла в подвале заменены, все двери приведены в порядок, замки исправлены, Карпинские перестали надоедать и обивать порог, незнакомая скандальная девка больше не появляется. С помощью милого Зыгмуся договорилась об устройстве приёма на двадцать персон, три дня осталось, времени в обрез! Ну да у неё все на мази, продукты закуплены, а предварительные подсчёты показали, что пан Зыгмусь выиграет своё пари.
Ну как тут не радоваться?
Но все это не главное. Самым вдохновляющим моментом было внезапно вспыхнувшее чувство к ней милого Зыгмуся, на которое она, Богуся, охотно ответила бы полной взаимностью, и пусть все завистники лопнут, если бы не дурацкие предрассудки, с которыми нельзя не считаться. Будучи женщиной порядочной, она соблюдёт положенный срок траура по мужу, не скомпрометирует себя, не уронит своего достоинства. За себя-то поручиться можно, а вот выдержит ли такой срок мужчина? Мужики ведь, они такие, сейчас воспылал, да не долго и остыть. Ну да ладно, будет действовать в зависимости от обстоятельств. Пока же она продемонстрирует во всем блеске свои кулинарные таланты, а он пускай тоже покажет, насколько деловой человек, не то получится так, как с Северином. Покойник ведь недотёпой был, царство ему небесное, позволял этому подозрительному компаньону пану Яцеку водить себя за нос.
Так что надо ещё убедиться, что пан Зигмунт настоящий мужчина, а не пустомеля, каких пруд пруди.
А если он сегодня же сделает ей предложение, ведь по нему видно — весь пылает. Тогда что? Надо поступить разумно, и приличие соблюсти, и не оттолкнуть. Вон сколько вокруг хищных баб, только и смотрят, как бы мужика увести из-под носа!
Все эти сложные проблемы настолько занимали помыслы пани Богуславы, что отодвинули на задний план и Тадеуша, и Карпинских, и их неожиданное богатство.
Клепа правильно сделал, не упомянув об обручении Тадеуша с Эльжбеткой. Правда, он ещё не знал, что его избранница о двух вещах одновременно думать все равно не в состоянии, просто инстинктом понял — не стоит отвлекать женщину от предстоящих ей важных испытаний. Он и сам был чрезвычайно заинтересован в успехе задуманного предприятия, а матримониальные планы молодёжи очень удачно совпадали с его собственными.
К детям Богуси он давно подлизался, следуя испытанному методу Эльжбеты, в результате чего и Агатка, и Стась если и не стали его союзниками, то и во врагов не превратились. Их сочувственно-равнодушное отношение вполне устраивало жулика.
Впрочем, Стась с некоторых пор стал даже проявлять к ухажёру матери нечто вроде благодарности — по причинам, известным лишь ему одному.
Но вот знаменательный день пришёл и ушёл.
Пани Богуслава побила все прежние свои рекорды.
За смехотворную сумму в девять злотых и девяносто грошей с носа она отгрохала пир, который привёл в восторг и изумление всех его участников. Правда, от угощений совсем ничего не осталось, зато все счастливчики наелись до отвала. Клепа был на седьмом небе от радости. Перед ним открылся прямой путь к богатству.