Не переставая говорить, Пыжов поднялся и вышел из своего плаща, а плащ немного постоял коробом и потом начал медленно клониться в сторону, как тело, испускающее дух. А сам он, этот дух, оказавшийся очень подвижным, заходил по комнате, поскрипывая сапогами. Сапоги были новые, с широкими голенищами и вывортными головками. Добротные сапоги. И все на нем было новое, добротное, скрипучее.
Походил, поскрипел, остановился у скамейки, где сидел Боев, и снова начал подкидывать вопросы:
— Как дела на строительстве?
Пока Боев собирался с мыслями, последовало сразу два вопроса:
— Какая нужна помощь? У Стогова настроение какое?
Зная настроение самого Пыжова, Боев неопределенно ответил:
— Хорошее настроение.
Тогда вопрос был поставлен прямо:
— К Первому мая начнете заполнение водоема?
— Это невозможно. Может быть авария.
— А может и не быть?
— Если плотина еще не укреплена и не выдержит большого напора.
— Значит, к Первому мая рапорта не будет?
— Есть утвержденные сроки…
— Ты, я вижу, заодно со Стоговым.
— Он начальник, я выполняю его распоряжения.
— Стогов перестраховщик. А ты — комсомолец. Скажи по совести, можно закончить плотину к празднику?
И снова Боев начал объяснять, почему нельзя заполнять водоем, и с удивлением заметил, что его не перебивают вопросами. Это был первый случай, когда Пыжов все выдержал до конца. И даже потом долго молчал, задумчиво похаживая по комнате. Ох, не к добру эта внезапная задумчивость! Боев испугался: не проговорился ли он, все ли объяснил, как надо. Да, так и есть, не к добру. Неожиданно веселым голосом Пыжов спросил:
— Значит, так: плотина выдержит, если половодье не будет очень сильным. Так?
Не дожидаясь ответа, он стремительно вернулся на свое место и уселся прямо на плащ.
— Закончить плотину к Первому мая — вот боевая задача славного отряда строителей Уреньстроя! — проговорил он так чеканно и мечтательно, словно уже сочинял рапорт.
Нет, мечтательность не была свойственна Пыжову. Он предпочитал действия и притом немедленные и масштабные. Кроме того, деловитость у него сочеталась с непробиваемым упрямством: сочетание опасное, особенно для руководителя с неограниченной властью, хотя бы в районном масштабе.
И никто никогда не задумывался, умен он или не очень-то. Он отлично умел растолковать любое указание с самых широких позиций и тут же применить его к узким местным условиям. Всех, кто отваживался не соглашаться с ним, он тут же обвинял во всяких политических грехах и даже в каких-то «право-левацких» загибах. Обвинения казались страшными, хотя и не совсем понятными. Может быть, потому и страшными, что никто толком не знал, что они означают, но какие последствия они ведут за собой, это все знали отлично и, наверное, поэтому не особенно интересовались умственными способностями Пыжова. Или потому еще, что его не только боялись, но отчасти и уважали: он не был болтун, он был работяга, беспощадный к себе и требовательный к другим.
Все это Роману рассказал Стогов, который на первое место ставил точность и презирал поспешные выводы. В этой оценке, как и во всем, что рассказывал он о Пыжове, была некоторая техничность и суховатость, но за точность можно было ручаться.
Он вдумчиво выслушал отчет Боева о встрече с Пыжовым и сделал свой вывод:
— Напакостит он нам здорово, вот увидите.
— Это я во всем виноват, — проговорил Боев, но инженер невесело засмеялся:
— Многие тут виноваты, но вы-то меньше всех. Стремление рапортовать — это не просто болезнь. Это эпидемия. Пыжов меня давно подбивает на всякие парадные авантюры, но я не поддаюсь. Приказать он мне не имеет права, но, чувствую, он нам еще покажет!
— Нервы помотает?
— Нервы? — Инженер посмотрел на Боева с сожалением, — Он только на это и рассчитывает, на слабые нервы. На этом он и держится. А нам нужны ясная голова и работящие руки. А нервы? Нет.
Боев пылко пообещал:
— Будем бороться!
— Бороться? — Стогов снова рассмеялся. — Ну, нет. Я не намерен ублажать товарища Пыжова.
— Я и говорю: бороться, отстаивать.
Стогов перестал смеяться. Задумчиво проговорил:
— Да… — Помолчал. — Мне этот ваш порыв понятен. И дорог. Да, именно дорог. Но должен вас предупредить: у меня свои взгляды на подобную ситуацию. Я сказал «ублажать», а не «бороться», имея на это некоторые основания. Пыжовы, они на вид только деятельны, а в самом деле они совсем не умеют работать, создавать ценности материальные или культурные. Пыжовы умеют только «бороться». Тут они вооружены до зубов, они знают все цитаты, все лозунги, все процедуры прохождения дел. Они вхожи во все кабинеты. Они просто толкачи, и в этом качестве они нам здорово мешают. Теперь вам понятно, почему я не собираюсь с ним бороться? Я строитель, мне просто некогда тратить время на эти сражения.
— А как же тогда жить? — спросил Боев. — Жить — значит бороться!
— Жить — значит делать, строить.
Голос спокойный и чуть снисходительный. Значит ли это, что человек убежден в своей силе? Или он в самом деле одержимый до святости? А Пыжов? Он тоже одержимый? И тут Боеву показалось, что его осенила одна мысль, что он понял что-то очень важное, разрешающее его недоумение.
— Он коммунист?
— Пыжов? А как же.
— И вы тоже?
— Бесспорно.
— Тогда что же? Ведь вы должны заодно…
Стогов осторожно проговорил:
— Конечно, я не сомневаюсь в преданности Пыжова. Он очень преданный. Но, как бы это сказать, своеобразно. Он к коммунизму подходит компанейски: посевная, уборочная, рапорт… Коммунизм для него — очередная кампания. Он слепой, но очень деятельный исполнитель.
А от Али ничего, ни строчки. Иногда Роману казалось, что так и должно быть: они знакомы всего каких-нибудь два-три месяца. И встречались не очень-то часто. И ничего значительного не было сказано. Так чего же ждать?
Так он старался доказать себе, что никакого права на ожидание у него нет. Никакого. Но как-то не хотелось верить этим трезвым доказательствам, ведь гораздо приятнее надеяться, тосковать, ждать, даже не имея на то никакого права.
Чаще всего ему казалось, что такое право у него есть. Право на ожидание. Ведь он написал ей. Ответить-то она должна, тем более, что там сказано: «…и все время я думаю о тебе и хочу увидеть тебя. Если бы ты приехала, или, хочешь, я приеду…» Все ясно. На такое письмо нельзя не ответить. Если уж только человек тебе очень противен…
Так он подумывал в те редкие часы, когда оставался наедине с самим собой. Это, верно, случалось не часто, как вот в этот вечер. Он только что вернулся из колхоза, заехал на конюшню, прибрал своего коня, потолковал с конюхом Шустовым о международном положении и отправился домой.
Не торопясь, шел он по высокому берегу. На реке синий непрочный лед. Солнце садится за далекий степной горизонт. Закатный свет переливчато дрожит на льду. Отлитый из красной меди, остывает парк. Во всем ожидание… Чего? Вот этого Роман не знал. Он даже не догадывался еще, что главная прелесть ожидания именно и состоит в неизвестности. И чем безнадежнее положение, тем сильнее и безудержнее ожидание.
На высоком крыльце барака сидит парочка, прижались друг к другу и шепчут что-то горячо и быстро. Вот эти, наверное, ничего не ждут. Им что! Даже не пошевелились, когда Роман от неожиданности замешкался, не зная, пройти мимо или повернуть назад. А парень коротко спросил:
— Ну, чего тебе тут?
Голос у него был хрипловатый, оттого что он долго говорил шепотом и, конечно, целовался. Роман промолчал и повернул назад. Девушка празднично и откровенно засмеялась. Праздник счастья.
И вдруг Роман услыхал, что его окликнули. Обернулся. Парень спускался с крыльца. Шофер Степа Шмельков.
— Прости, Роман Андреевич, не узнали мы тебя.
Степа был всего на год моложе Романа и тоже был комсомольцем, но он никак не соглашался называть Боева по имени, тогда и Роман стал звать его Степаном Васильевичем. Роман зачем-то спросил: