Щекотливая нервозность
День стоял ясный, солнце заливало ослепительным светом стены квартиры. Денис только что вошёл в дверь, и Лариса прижала его голову к своей груди.
– Как твоё самочувствие? – спросила она.
– Я спокоен. Ты не думай, пожалуйста, что меня потрясла смерть отца. Меня больше тревожит состояние мамы.
Поцеловав юного любовника в губы, Лариса затрепетала. Чудовищное ощущение новизны сдавило ей горло. Сознание того, что она была причиной смерти уже трёх людей, вдруг повергло её в полуобморочное состояние. Она прижалась лбом к щеке Дениса и тяжело задышала. Сквозь прищур глаз она увидела свои руки. Руки сияли в солнечном свете, по ним колыхалась ажурная тень тюлевой занавески, но Ларисе почудилось, что на коже медленно проступили сквозь поры густые красные капли и кровь потекла по пальцам вниз.
– Дэн, – она подняла голову и увидела перед собой его искристые глаза.
Он не видел крови на её руках, он не мог видеть этой крови, он ничего не знал о крови. Но Лариса знала. И это страшное знание придавало любовной встрече особый аромат. Денис вливал в неё жизнь своим необъятным чувством, а она пропускала эту жизнь через мясорубку своих ощущений, топтала её ногами, жгла бензином, рвала зубами.
Она не только совокуплялась с отпрыском своей семьи, с плотью от плоти сестры, с плотью от плоти зятя, но она же своими руками порвала стебли, связывавшие Дениса с Володей, сына с отцом. Лариса не могла объяснить свои чувства, не в силах была сформулировать даже для самой себя всю тонкость ощущений, всю их микроскопическую изящность, деликатность, неуловимость. В этой неуловимости и заключалась вся прелесть ощущений, вся их сила, вся их сокрушающая мощь.
Лариса трепетала, чувствовала себя на самом дне и вместе с тем на самой вершине. Она была болотной жижей, поднятой в небо ураганным ветром, она слилась с ураганом воедино и сама стала ураганом. Она парила в лазурной выси и утопала в густой зловонной трясине. Она понимала весь ужас своих свершений и наслаждалась этим пониманием. И, наслаждаясь им, она льнула к Денису, кутаясь в его нежное мальчишество и упиваясь его стремлением любить по-взрослому.
Жизнь смешала все фигуры на шахматной доске, наделив каждую из них новыми качествами. Остались пешки, остались короли, но пешки перестали быть равными друг другу пешками, каждая действовала по-своему, ходила, прыгала, ползала, кусала короля, ферзя и сестру-пешку. Игра вырвалась за рамки игры, но осталась при этом игрой. Жизнь поменяла правила, но не перестала быть жизнью.
Лариса прижалась губами к рту племянника.
– Пойдём…
Но их остановил пронзительный звонок домофона.
– Кто там? – Лариса никого не ждала.
– Лариса, это Сергей.
Тем более она не ждала Лисицына. Она не встречалась с ним после того вечера, когда он зашёл и сказал, что видел её машину возле горящего бомжа. Она заверила его, что он ошибся. Больше он не появлялся. Больше она не хотела видеть его. И вот он пришёл. Пришёл совсем некстати.
– Если я помешал, я загляну позже, – послышался его голос.
– Нет, всё нормально, – она нажала на кнопку и открыла дверь в подъезде.
Она повернулась к Денису:
– Я думаю, что Сергей к нам ненадолго.
– Кто такой Сергей?
– Журналист.
– Правда журналист? – заинтересовался мальчик и пошёл к двери. – Я бы хотел познакомиться с журналистом.
Лисицын остановился, увидев перед собой мальчика.
– Ты, должно быть, Денис? – он протянул руку.
– А вас звать Сергеем, – мальчик серьёзно пожал руку. – Лара сказала, что вы – журналист.
– Она тебя не обманула, – Лисицын снял куртку и посмотрел на хозяйку. – А ты сказала, что я хороший журналист?
– Не успела, – она улыбнулась весьма естественно, но Сергей заметил некоторую натянутость. Не укрылось от его глаз и то, что женщина пыталась незаметно оправить свою одежду.
– Хочешь кофе? – она прошла мимо него на кухню.
– Не откажусь.
Лисицын взглянул на Дениса, и понял, что поговорить с Ларисой так, как ему хотелось, не получится. При мальчике нельзя было даже намекать на то, о чём Сергей догадывался. Придётся зайти в другой раз. Но на другой раз откладывать было нельзя. Другой раз был непозволительной роскошью. Лариса вполне могла свихнуться окончательно, если ещё не свихнулась.
– Значит, вы хороший журналист? – спросил Денис, его щёки пылали.
– Хороший. Но не в том смысле, что я положительный, а в смысле «профессионал».
– Я бы хотел стать журналистом. Мне кажется, что у меня получится.
– Попробуй. Дело не такое уж хитрое, как представляется многим, но далеко не такое простое, как о нём судят дилетанты…
Сергей вернулся на кухню.
– Денис, ты позволишь мне перемолвиться с твоей тётей несколькими словами?
– Пожалуйста. Я подслушивать не имею привычки.
– Спасибо.
Лисицын прошёл на кухню. Там стоял густой запах кофе.
– Вкусно, – сказал он.
– Это только запах, – улыбнулась она, посмотрев через плечо. – Ты ехал мимо?
– Нет, я ехал к тебе.
– Я же просила тебя не приходить больше ко мне. Больше никакого секса…
– Я совсем по другому делу, – он покрутил пальцами лежавшую на столе чайную ложечку.
– Что же тебя привело?
– Бомжи, – он внимательно следил за Ларисой.
– Бомжи? – она удивилась вполне искренне.
– Бомж, облитый бензином, и бомж, убитый вчера вечером в Зачатьевском переулке.
Лариса повернулась к Сергею и холодно посмотрела ему в глаза.
– Ты говоришь о чём-то совершенно мне непонятном.
– Лариса, я видел твою фотографию, когда ты смотрела на пожар. Мне рассказывали, как ты взирала на взрыв, на разорванных людей. Я видел тебя почти в упор, когда ты уезжала с пустыря, где сгорел бомж. Всё это могло быть случайными совпадениями. Ты везде могла оказаться случайно.
– Я везде оказалась случайно.
– Но последние несколько дней ты встречалась с местными бродягами и договаривалась с ними о том, чтобы они убили для тебя кого-нибудь.
– Бред! – Выражение её лица было холодным, почти безучастным.
– Ты слишком любишь зрелища, я помню как ты расспрашивала меня о Пляске Солнца.
– Это когда индейцы рвут себе кожу на груди? – Лариса прищурилась. – Ты красиво рассказывал, ты вообще умеешь увлекать всякими историями…
– Не уводи меня в сторону… Ты сама говорила, что тебе нужны острые впечатления. Послушай, я хочу тебе помочь. Я не могу позволить тебе погибнуть по глупости. Ты понимаешь меня? Я хочу тебе помочь. Но для этого ты должна рассказать мне всё, ничего не скрывая.
– Что я должна рассказать?
– Например, как ты заказала бомжам убийство, чтобы немного притупить свой голод, свою жажду.
– Ты говоришь полную ерунду. – Её голос был спокоен.
– Я был вчера там. Я видел, как тебя повели туда. Я видел убитого парня. Скажи, зачем ты ходила туда? Ты хотела посмотреть, как его убьют?
– Ты говоришь ерунду. Ты сам спятил, Сергей, – она поставила на стол кофе. – Думаю, что я не приглашу тебя к столу. Мне было бы неприятно сидеть рядом с тобой после того, как ты высказал мне столько гадостей.
– Лариса, – Сергей понизил голос почти до шёпота, – я всё про тебя знаю. Ты больна, тяжело больна. Я хочу помочь тебе. Ты кубарем катишься вниз. Я не знаю, какие у тебя отношения с мальчиком, но я видел, как он тебя обнимает. Я не имею ничего против того, что ты спишь с племянником. Пусть так, в конце концов бывает настоящая любовь, и ей плевать на общественную мораль. Но у тебя расстроена психика. Ты способна на неадекватные поступки. Я не удивлюсь, если ты вдруг признаешься, что отец мальчика погиб от твоей руки или по твоему заказу.
– Бред. В ту ночь ты был у меня.
– Всё могло произойти раньше. Это детали. Я говорю о другом, я говорю о тебе. Послушай, посмотри мне в глаза. Я хочу помочь тебе. Я не собираюсь звонить в милицию.
– Бред, – она повторяла это слово с одной и той же интонацией и ни разу не повысила голос, ни разу не возмутилась.