«Вне грамматики» этой жизни существует Давид Боровский. Знаки препинания у него свои. Он может подолгу подбирать слова, будто ища выход из лабиринта. Но в нужный момент появится занавес к «Гамлету» или висящие крылечки к «Сказкам старого Арбата». Многие бы хотели забраться в его лысину и узнать, как они придумываются — занавес и крылечки. Не все же так просто, как объясняет Чехов: «Знаете, как я пишу свои маленькие рассказы? Вот. — И он оглянул стол, взял в руки первую попавшуюся на глаза вещь, это оказалась пепельница, поставил ее перед собой и сказал: — Хотите, завтра будет рассказ... Заглавие «Пепельница». Есть еще некая сила, которая сделает эту пепельницу притягивающей к себе. И мне кажется, я знаю, почти осязаю теперь эту силу.
Лукерья закончила чтение молитвы, и у меня все еще покалывает у виска. Не отпускаю руку.
Назойливо повторяющаяся нота еще звучит.
Теперь, когда она снова будет читать, попробую повторять за ней. Вполголоса. Без точек.
февраль 9 «Правда на комнату»
Вышли на Малую сцену. Прогон первого акта шел 1 ч 30 мин. Мне он не понравился, потому что в какой-то момент начал кресла считать. Пустые. Сколько зрителей придет. Какой-то тормоз срабатывает, что неловко «раздеваться», когда так мало народу. Привычка? «Удельный вес правды. Правда на комнату и на весь зал; или правда на весь мир. Без малой правды не найдешь большой; без комнаты не придешь на площадь». Но это не я сказал, а К.С.
февраль 11
Лихорадка и не спится. Перед всем, что делаю, перед каждой мыслью должно набухнуть. То есть мотивировки нужны. А у меня? Вот сцена, когда она револьвер наставила, не выходит. Не из-за Наташи[ 43 ] — из-за меня. Вспоминаю зачем-то чеховского «Медведя»: «Пропал! Погиб! Попал в мышеловку, как мышь!» Это когда возмущенная Попова трясет перед ним револьвером. Как у АП. похожая ситуация дается в насмешку! Но это только ощущение, что у Чехова легко, водевильчик... Просто так чаще всего играют.
февраль 20
Я все могу объяснить, кроме гибели, смерти. Невозможность смерти вообще. Думаю, если б Бог заново жизнь создавал, он бы придумал что-нибудь получше смерти. Совершенней. Наверное, это его единственная ошибка.
март 22 Товстоногов пришел!
Неспроста я написал это число красным. Оно запомнится на всю жизнь. Он пришел с тем, чтобы раздолбать. Еще не видя, не зная. И стал смотреть. Боже! Что же это был за прогон! Двое в зале. Нет, еще Дина Шварц. Весь прогон он с Додиным разговаривал в повышенных тонах. А мы играем. Это в зальчике-то в маленьком! Нервы напряжены до предела. Как мы доиграли, одному Богу известно. И ведь это же не комиссия какая-нибудь!
Потом говорит: «Ну, идите сюда, в зал!» Меня как прорвало, говорю ему: «К нам идите, Георгий Александрович, на сцену! У нас тут хорошо».
Пошел, без разговоров. И началось: и то неверно, и то, и то. Получается, что мы и не работали четыре месяца, и плохо понимаем Достоевского. А от меня он вообще не ожидал такой игры!
Обидно, что несправедливо. «Может, мне вообще уйти?» — спрашивает он. Это уже после того, как я дал ему понять, что он не в материале и вообще давно не читал «Кроткую». Несколько примеров — и легко ему доказал.
Конечно, он этого не любит, когда с ним спорят. Но почему? Если бы это он ставил, сколько было бы шуму! Победа! Сразу бы перевели на Большую сцену.
Когда после репетиции шел домой, вот о чем думал. Актеры часто предают режиссеров — тех, кто все вынашивает, придумывает, выстраивает. Кто ради них же самих проходит через все унижения. Я часто был свидетелем таких унижений. В этом случае актеры предают и себя, и свой труд. Потом это им аукнется.
Из того, что предложил Г.А, оставили только эпизод с цилиндром. Это уже перед самым концом. Я на полу, он рядом со мной лежит. «Хорошо бы, Олег, ваш последний монолог начать в цилиндре! Это будет как-то по-гоголевски!» — просит ГА. Лева в знак согласия кивает головой: «Сделайте, Олег, сделайте, что он просит!»
Смотрю теперь на Додина из-под цилиндра. Вижу, он прекратил покусывать сигарету и даже заулыбался. Наверное, до него только сейчас дошло, что выиграли мы.
апрель 19 —май 11 Аргентинский дневничок
Сажусь в «Красную Стрелу». Прощаюсь со своими. Зачем я еду? Куда еду?[ 44 ] — трещит в голове. — Быть ротозеем? Будто в «Клубе путешественников» не посмотрю эту Аргентину. Только отъехали, подходит Товстоногов:
— У вас была такая многотрудная весна, Олег, — за экватором развеетесь. Читали, что я написал о Додине?
— Еще нет. Может, возьмете его в театр?
— Какой у вас замечательный костюм! Бежевое букле! Где брали: в Голубом зале[ 45 ]?
— Что вы, мы туда не вхожи.
Я распрямился — от гордости, что меня рассматривают.
Из купе появился Стржельчик, в таком же букле. Как на карнавале. ГА заметно напрягся:
— И у вас, Владик?
— Я предлагал Жене[ 46 ] сходить с нами, — ответил Владик с чувством победителя.
Он затмевал всем: дорогой французской водой, финскими туфлями на небольшом каблуке, шейным платком, а главное, подачей этого. Букле на нем сидело по-королевски. Я попытался вернуться к тому, с чего начали:
— Ведь можно, наверное, открыть для Додина «единицу»?
— Наверное, это было бы возможно, если бы...
Жест Товстоногова был красноречив: человек предполагает, Бог располагает.
— ..Да, Владик, по поводу костюма... Давайте вернемся к этому вопросу в Ленинграде.
Я попросил Стржельчика заранее договариваться о «форме одежды».
— Не беспокойся, для этого я второй костюмчик купил, — сказал по секрету Стриж — Фасон более летний... Но этот «удар» я заготовил на Аргентину. Ты меня раньше времени не продавай. И разошлись спать.
Летим уже 33 часа. Сначала до Франкфурта. Оттуда до Лиссабона. Через океан до Гаваны. От Гаваны еще через пять часов — Чили. Естественно, не выпускают. Смотрим в окошечки: пусто, только самолеты. А пугали, что будет хунта, военные с автоматами. Нет, все это было в Шереметьево-2. Показывают кино. Но мы без звука смотрим — белые люди платят по доллару и получают наушники. Переводчица спрашивает: «Будете брать?» — зная, что ни у кого нет денег. А если и есть, лучше не подавать виду. Все в липком поту. Обалдевшие. Требуется небольшой допинг — беру сигарету. А ведь до этого шесть лет не курил. Бросил тоже в самолете, когда летел из Алма-Аты. Курил тогда по две пачки в день, за мной едва успевали вытряхивать пепельницы. И вот, когда я потянулся за очередной сигаретой, почувствовал спазм. Задрожали руки. Спросил себя: зачем я это делаю? И бросил. На удивление легко. Откурив более тридцати лет. Думал, что навсегда... Вы, наверное, уже успокоились, мои дорогие, думаете, что мы долетели. А мы еще в воздухе. Но это уже последний перелет: через два часа — Буэнос-Айрес. Миша Данилов объявил, что будет покупать бразильский кофе: «Надо быть идиотом, чтоб не купить здесь кофе!» А кто-то спросонья не понял: «Мы разве в Бразилию летим?» Наконец, на месте. Номер отдельный. Рухнул в постель с мыслью, что пролетел полшарика. А когда проснулся, то обратный путь представил... Вот ужас! Из коридора послышался знакомый голос: «Завтраков не будет! Завтраков не будет! Гостиница г...но, хоть и «Савой». «Савой в доску!» — кто-то ответил. А ведь завтраки обещали.
«Христос воскресе!» — говорит Б., прикрепленный к нам «инструктор», попросту говоря, «стукач», когда мы с Пустохиным выходим из гостиницы. «Воистину!» — отвечаю с гордостью. В этот же день оказался на базаре, где торгуют нашими орденами, граммофонами, посудой, иконами. В общем, утварью — разворованной, проданной за копье. Присмотрелся к серебряной ложке, на ней надпись: «Все Божие да государево». Складень XVIII века всего за 300 долларов. «Откуда?» — спрашиваю я зачем-то. «Из леса, вестимо», — отвечают на ломаном русском. «Подешевле бы... раза в три». — «Сыр бесплатный только в мышеловке бывает. Так и быть, по случаю праздника — отведай нашей пасочки!» Я отведал и о вас подумал. У вас сейчас стол накрыт — и яички, и куличики. Может, засохший кулич меня и дождется?.. После базара — экскурсия в театр Колон. Показали эту огромную фабрику. Шла генеральная «Травиаты». Многие заныли: зачем нам это? Осталось только несколько человек и я тоже. Переводчица была местная, говорила по-украински. Вот я с ней и общался на «суржике». В антракте, после укоров Жермона-отца подошел человек и представился: «Здрасьте, я — Яша Гальперин, ставлю здесь русские оперы. Теперь вот собираюсь «Пиковую». Потом выяснилось, что он на самом деле концертмейстер. А так как Яша родом из Одессы, то помнит неплохо русский и обучает ему певцов. Они недовольны, что у нас такая буква Ы трудная. А заодно он ставит. Спрашивает, что это может значить: «Но я не в состоянии жертвовать необходимым в надежде приобрести излишнее». Это так Германн сказал у Пушкина и всякий русский так может сказать здесь, за границей... Сейчас я уже в номере — на ужин меня ждет банка с сосисками и гречневая кашка. «ХВ.!» — мои дорогие.