Некоторые матросы бросились выполнять это приказание, другие, усомнившись, не ослышались ли они, мялись на месте.
— Все на борт! — повторил капитан свою команду. Теперь все бывшие на палубе сбились в кучу на осевшем и без того борту.
«Диана» накренилась еще сильнее.
Люди замерли на своих местах, удивленно поглядывая на капитана. А он продолжал по-прежнему спокойным и твердым голосом командовать:
— Поднять на борт еще ствол! Еще один!
Наконец все продолжавшая клониться бортом «Диана» вдруг остановилась в своем движении. Подняли еще одну пушку и еще. Крен не увеличивался. Лица многих матросов засветились улыбкой. Они поняли своего капитана, и взоры их с доверием и одобрением устремились на него.
А Василий Михайлович, приказав продолжать погрузку пушечных стволов, отошел с Рикордом в сторону.
— Слава богу, — сказал он. — А я уж мыслил, что нам надлежит искать другое судно для экспедиции. Ты видел, Петр, какой добрый корабль сделал русский мастер.
Головнин был рад, и радость эта светилась на его утомленном лице. Ему захотелось шутить. И, заметив вывернувшегося откуда-то Тишку, он спросил его:
— Ну что, Тихон, привыкаешь?
Тишка встал во фронт и бодро, даже весело отрапортовал: — Как есть, уж привык, Василий Михайлович. — Воды не боишься?
— Никак нет. В первый день только побаивался. А сейчас обтерпелся.
— От качки в дрейф не ложишься? Сегодня ночью порядком на якоре подкачивало.
— Никак нет. Спал в койке так, ровно родная мать в колыске качала.
— Чарку пьешь?
Тишка нисколько не сконфузился и поспешно ответил:
— По положению, как требуется от матроса.
— Быстро ты вошел в свою ролю, — засмеялся Головнин. — Куда бежишь-то?
— Мичман Рудаков послал за бом-брамселем.
— Ну, ладно, иди, — сказал Головнин.
Тишка сделал полуоборот направо и побежал рысцой исполнять приказание своего унтер-офицера. Подошел мичман Мур.
— Вы что, Федор Федорович? — спросил Головнин нарочито мягким тоном, стараясь приручить к себе диковатого и немного мрачного мичмана, внешне очень представительного, красивого, статного офицера с прекрасной военной выправкой.
Желаю заявить вам, господин командир шлюпа, небольшую претензию, — становясь во фронт, начал он на очень чистом и твердом русском языке, как обычно говорят выросшие в России иностранцы. — Ласкаю себя надеждой на ваше благоснисходительство.
— Говорите, — сказал Василий Михайлович.
— Андрей Степанович Хлебников занял мою каюту.
— Позовите его сюда.
Через минуту штурманский помощник Хлебников стоял перед Головниным.
Этот молодой офицер являл собою прямую противоположность Муру. У него было открытое лицо и ясный взгляд веселых светлых глаз.
Василий Михайлович молча взглянул на продолжавшего стоять рядом с ним Рикорда, как бы предлагая ему принять участие в предстоящей беседе, спросил Хлебникова:
— Что тут между вами проистекло? Вот Федор Федорович сказывает, что вы захватили его каюту.
— Сия каюта, — охотно отвечал Хлебников, — прежде назначалась для Федора Федоровича, но после Петр Иванович отдал ее мне, поелику у меня хранятся астрономические инструменты и хронометры. Эта каюта лучше защищена от воды в зело светла.
— Истинно так, — подтвердил Рикорд. — Сия каюта будет самая сухая на всем корабле. В нее морская вода попасть не может. В рассуждение этого я и отвел ее для штурмана.
— Но если разрешите, то я ее уступлю, — заметил Хлебников, глядя на Рикорда.
— Что скажешь, Петр? — спросил Головнин.
Я бы стоял на том, что лучше каюты не менять, — отвечал Рикорд, — но ежели у нас из-за сего на корабле заводится первая ссора, то я уж подыщу для Андрея Степановича что-нибудь иное.
Головнин одобрил это решение.
— Нам нельзя ссориться. Мы идем в трудное и опасное плавание. Сие понуждает нас жить в дружбе, ибо в дружбе и единстве наша сила. Кто знает, сколько лет нам положено прожить вместе на нашем корабле, как на родном острову... А потому нам надлежит не только не склочиться, а более того, помогать один другому, сколько хватит силы. Благодарствуйте, Андрей Степанович, — обратился он к Хлебникову, который теперь поспешил откланяться и тут же юркнул в люк, из которого только что появился.
Работы на шлюпе продолжались почти круглые сутки, благо это позволяли светлые ночи.
Головнин торопился выйти в море.
Шла погрузка последних партии провизии, дров, воды. Провиант для команды доставлялся самого высокого качества, по предписанию Адмиралтейств-коллегий. Но ни Головнин, ни Рикорд не пропускали ни одной бочки солонины или кислой капусты, ни одного мешка сухарей или муки без осмотра и пробы.
В первый же день, когда кок явился к старшему офицеру с пробой матросского обеда, Головнин сказал Рикорду:
— Вот что, Петр. Отмени сей способ тарелочной пробы, хотя оный везде и ведется. Спускайся-ка в камбуз да бери сам пробу изо всех котлов. Разве не можно сварить для тебя щи в особливом горшке? Команда у нас должна быть сытая, здоровая и веселая. Сытые и веселые люди в плавании не болеют и хорошо переносят все тяготы оного.
Когда погрузка была закончена, к борту шлюпа подошла портовая баржа под красным флажком. То подвезли порох для «Дианы». Его было много. Его отпустили вдвое больше, чем полагалось иметь в своей крюйт-камере четырнадцатипушечному шлюпу.
Погрузка пороха началась при выполнении всех установленных на сей предмет предосторожностей: все огни на судне были потушены, курить было запрещено, матросы, работавшие в крюйт-камере, ходили в мягких пампушах, чтобы от шарканья подбитого гвоздями сапога не вызвать искры.
На другой день Рикорд доложил командиру:
— Все готово.
— Прикажи начать подвязку парусов, — отвечал Головнин. — Дождемся попутного ветра — и в путь.
Наконец и паруса были подвязаны и ветер задул попутный.
Капитан приказал построить команду на шканцах. Став перед строем, он сказал:
— Стараниями господ офицеров и трудами команды, не жалевшей сил, работавшей более двух месяцев не покладая рук, мы, наконец, готовы к выходу в море. Велик и тревожен путь плавания нашего. Мы пронесем наш российский флаг через все океаны мира, мы будем бросать якоря наши в портах всех частей света. Невелико наше судно. Труден будет наш путь, предстоят нам великие препятствия и происшествия, но то лишь должно закалять сердца наши, в коих да горит огонь рвения во славу и пользу нашего отечества. Слава сия должна гореть перед нами неугасимо, как горит над столичным градом великого государства нашего вон та золотая спица. — Он указал в сторону Петербурга. — На концах наших мачт мы уносим с собою блеск сей столичным. Да послужит он нам путеводной звездой! Поздравляю вас с великим походом. Ура!
Команда ответила дружным троекратным «ура».
Был поднят якорь. «Диана» оделась парусами и вышла в море.
Это было в четыре часа пополудни 25 июля 1807 года.