XIV
Хочу быть актрисой
Был второй час дня.
Александра Яковлевна только что встала, и в утреннем негляже казалась утопающей в волнах тончайшего батиста и дорогих кружев, сквозь которые в подобающих местах просвечивало ее выхоленное, атласное, розовое тельце. С тех пор как мы покинули ее в Шестово, она пополнела и посвежела, красивое личико приобрело выражение большей самоуверенности и даже игривого нахальства. Она сидела, грациозно откинувшись на спинку chaise-longue и капризно играла миниатюрными ножками, обутыми в шитые золотом китайские туфельки.
Перед ней, на маленьком, низеньком столике, стоял серебряный кофейник, такая же сахарница и недопитая чашка севрского фарфора на серебряном подносе. Она по временам пила из нее маленькими глотками, при чем движение ее руки, в откинутом рукаве утреннего капота, давало возможность видеть эту полненькую ручку, покрытую легким пушком, почти всю до плеча.
Николай Леопольдович сидел на кресле поодаль и пожирал хозяйку плотоядным взглядом. Он переносил все адские муки Тантала, и это продолжалось уже более двух лет. Намеренно ли, или нет? — об этом знала только она одна, но Гаринова принимала его с деловыми визитами почти всегда в соблазнительном негляже.
И теперь Гиршфельд привез ей, по ее требованию, весьма значительную сумму. Объемистая пачка радужных бумажек лежала небрежно брошенной на серебряном подносе рядом с кофейником. Исполнив свою обязанность, он хотел было удалиться, но Александра Яковлевна, нетерпеливым движением всего корпуса, остановила его:
— Сейчас и бежать! Посидите! Хотите кофе?
Он отказался, чувствуя, что в ее присутствии, при подобной обстановке, он не будет в состоянии сделать глотка, и пробормотал что-то о неотложных делах.
— Пустое; у меня тоже есть до вас дело…
Он посмотрел на нее вопросительно и опустился в кресло.
— Вы удивлены; вы думаете, что я и дело — несовместимы; а вот и ошибаетесь! И я часто серьезно думаю, и теперь надумалась: мне надоела эта возня с любителями, эта жизнь содержанки…
Она остановилась.
В его голове мелькнула мысль, что она решилась изменить свое положение и выйти за него замуж. Он давно порешил согласиться на этот брак, если один этот путь мог доставить ему так страстно желаемое обладание.
«А если это будет лишь фиктивный брак?»
От этой мысли он весь похолодел.
— Я хочу поступить на настоящую сцену, с окладом жалованья и с хорошим окладом! — закончила она.
Этот конец был для него неожиданностью. Сладкие грезы были разрушены.
«Значит, все-таки она сознает, что нехорошо так беспощадно обирать меня, — подумал он. — У нее проснулось ко мне чувство жалости!..»
Это его отчасти успокоило.
— На казенную сцену, на первые роли трудно, да и жалованье там мизерное, — деловым тоном ответил он.
— Да я и не хочу на казенную; с чего вы это взяли? Я хочу поступить на частную, в тот театральный кружок, который уже с год как существует в Москве, под управлением Львенко. Вы ее, конечно, знаете? Вы всех знаете…
— Я знаю Анну Аркадьевну, и даже хорош с ней и с ее мужем.
— Он, кажется, тоже адвокат? — кинула она.
— Да!
— Ну, вот видите… Она, как слышно, платит баснословные оклады, но берет со строгим выбором… Я просила к Эдельштейна, и Марина представить меня ей, они обещала, но потом как-то сконфужено уклонились; видимо она не хочет знакомиться с содержанкой! — с злобной горечью произнесла Гаринова.
— Не думаю; это что-нибудь да не так! Анна Аркадьевна женщина без предрассудков и всецело преданная искусству, — поспешил успокоить ее Гиршфельд.
— Думаете ли вы, или не думаете — это меня не касается, но это так… Понимаете? Так!.. Никто, а вы меньше всех, в этом меня разуверите!.. — капризно крикнула Александра Яковлевна.
Гиршфельд не отвечал.
— Видите, видите: и вы молчите, — продолжила она, — а потому я хочу, чтобы она не только приняла меня к себе на сцену на первые роли и на хорошее жалованье, но сама приехала со мной познакомиться и пригласить меня…
— Но это так не делается, — заикнулся было Николай Леопольдович, но Гаринова не дала ему договорить.
— Мне нет дела, делается ли это у них или у вас, но я хочу этого! Слышите? Я хочу!.. — крикнула она; вся раскрасневшись, быстро вскочила с места, несколько раз прошлась по комнате и снова села.
От быстрого движения у нее расстегнулась верхняя пуговица капота и обнажилась белоснежная шейка.
Николай Леопольдович молчал, задыхаясь от страсти.
— Слышите? Я хочу! — повторила она и топнула ножкой.
— Слышу… я сделаю… Но какая же за это награда?.. — хрипло, с трудом ответил он.
— Пока, вот: целуйте! — с улыбкой протянула она ему свою руку.
Он мгновенно сорвался с места, схватил эту руку и крепко прильнул к ней губами выше локтя.
— Довольно… — сказала она, пробуя отстранить его от себя; но он как клешами сжал ее руку и не отрывался, — Мне больно!.. Слышите?..
Он не слыхал, весь дрожа от охватившей его страсти. Лицо его побагровело, жилы на лбу налились кровью. Остановившиеся глаза почти выкатились из орбит. Он был страшен. Продолжая левою рукою держать ее за руку, правою он сделал движение, чтобы обхватить ее за талию и наклонился к ней уже совсем близко.
Она почувствовала опасность.
«Крикнуть!.. Это скандал!» — пронеслось к нее в голове. Она вдруг захохотала.
Этот хохот отрезвил его. Он бессильно выпустил ее руку, обвел ее помутившимся взглядом, схватился за голову обеими руками и несколько минут простоял в оцепенении.
— Извините… — прошептал он наконец, взял шляпу и шатаясь вышел из комнаты.
— Не забудьте о Львенко! — весело крикнула она ему вдогонку.
После его ухода, Александра Яковлевна подошла к зеркалу. Ей вспомнилось лицо Гиршфельда, за минуту так ее напугавшее; но теперь, при этом воспоминании, на ее губах появилась самодовольная улыбка.
«Кажется, я и без тайны в руках могу крепко держать в них этих царей природы, как высокопарно называют себя мужчины. Этот умный, но сладострастный жид готов положить к моим ногам все золото, собранное им ценою преступлений, готов решиться на массу других, лишь бы добыть меня. Но сила красивой женщины прежде всего в ее недостижимости, а если она и сойдется с кем-нибудь, то в неуверенности мужчины в прочность это связи. Нами дорожат лишь тогда, когда рискуют ежеминутно потерять… Я знаю это, и это-то знание — моя сила! С ним и со средствами Гиршфельда, я достигну своей цели…»
Так думала она, любуясь собой.
Николай Леопольдович, между тем, не помня себя, выскочил из двери квартиры Гариновой, а затем из подъезда, и бросился в свою коляску. Только свежий сентябрьский воздух заставил его опомниться. Он с омерзением к самому себе припомнил только что пережитую сцену.
«И не иметь возможности отомстить, быть бессильным свидетелем своего собственного унижения!»
Он заскрежетал зубами.
«Что если бы, — блеснула у него мысль, — он послушался тогда княжны Маргариты, явился бы с повинной и был теперь на каторге со все-таки любимой и любящей девушкой?»
Он не знал о постигшей ее судьбе.
«Что тогда? Не лучше ли ему было, чем теперь, в когтях Гариновой и Петухова? В постоянном страхе?» — настойчиво восставали в его уме вопросы.
«Гораздо лучше!» — подсказывал ему в ответ какой-то внутренний голос.