Десятого марта она задержалась в шлихтовальной, дожидаясь, чтобы все вышли, а сама принялась караулить, прислушиваясь, у самой двери и, опознав, как ей показалось, шаги Магвайра, сразу вышла на лестницу; он как раз дошел до площадки, и они столкнулись лицом к лицу. Вздрогнув, он оглянулся испуганно, но, убедившись, что никто их не видит, принялся ласково ее расспрашивать:
– Ну, как у тебя здесь дела, моя милая девочка? Я всякий раз думаю о тебе, проходя мимо.
Так, значит, он не справлялся о ней у мистера Уайтхеда? А она-то была уверена, что он все же незримо опекает ее.
– У меня все хорошо, – сказала она. – От пара тошнило…
Он встревожился.
– Но только вначале. Теперь прошло.
– Вот и отлично.
– А вы… – начала она и осеклась, обескураженная его отсутствующим видом, – я думала… Вы узнаёте меня, мистер Магвайр? – вырвалось у нее, хотя, конечно, она хотела спросить, помнит ли он, что через два дня ей будет четырнадцать, но вопрос застрял в горле: он так странно смотрел… вернее, так не смотрел…
Но тут он вдруг как бы прозрел. И она сразу же покраснела. Положив руки ей на плечи, он мягко спросил:
– Помню ли я прелестную Эммелину? А ты как думаешь? Слезы выступили у нее на глазах, а он тихо поцеловал ее.
– На Пасху они уезжают в Бостон, – шепнул он ей на ухо. И этих слов оказалось достаточно, чтобы она расцвела улыбкой.
– Вот так-то, – добавил он добродушно. – Я не хотел говорить тебе этого, но ты вынудила меня. Ну а теперь беги, пока кто-нибудь не застал нас здесь на лестнице.
И она побежала. Она не спросила, почему он не собирался говорить ей о Пасхе, она была бесконечно счастлива и не хотела гадать, когда он предупредил бы ее, не задай она свой вопрос. Теперь казалось – апрель наступит уже совсем скоро. Ее день рождения словно бы провалился куда-то. Ведь он принадлежал марту, а март уже не занимал ее. Она с нетерпением считала дни, и, когда наступил апрель, это был уже праздник, хотя до Пасхи оставалось еще несколько недель. Она все время была в возбуждении, бесконечно далеком от чувства, владевшего ею в первые встречи с мистером Магвайром. То чувство, несмотря на постоянный острый привкус тревоги, можно было все-таки назвать счастьем. Сейчас же она жила предвкушением, а точнее – ожиданием, что к ней вернется то счастье.
К густому, душному, сладковатому воздуху шлихтовальной Эммелина так и не привыкла, но вскоре стала работать умело и споро и была на отличном счету у мистера Уайтхеда. Невзирая на легкую тошноту от вдыхания паров, вид у нее был цветущий, но ни румянец на щеках, ни налитая фигура не приносили ей особого удовольствия. Все это станет значимо и реально только тогда, когда сможет давать ему радость. Когда-то казалось: появись у нее в Лоуэлле подруги, и она будет счастлива, а теперь их присутствие ничуть не утешало. Ведь она не могла им рассказать о том главном, что занимало ее с утра и до вечера.
А кроме того, отношения с девушками, и особенно с Верной, как-то неуловимо переменились. Верна, сблизившись постепенно с кружком Сьюзен, стала, пожалуй, отдаляться от Эммелины. Словно ее заразили подозрения миссис Басс и она начала сомневаться, а в самом ли деле Эммелина такая уж хорошая подруга. Верна всегда держалась непринужденно, и трудно было сказать, что именно изменилось. Но иногда, подойдя к группе болтающих девушек, Эммелина вдруг чувствовала, что они обрывают какой-то свой разговор. А ночью Верна, которая раньше любила, свернувшись калачиком, примоститься у самого ее бока, ложилась, словно нарочно, поближе к краю.
И все-таки Эммелина была далека от того, чтобы почувствовать правду. В Файетте она привыкла думать о себе как о взрослой, а здесь, в Лоуэлле, что бы ни говорила, всегда ощущала себя еще девочкой.
Вечером накануне Пасхи, так и не повидав мистера Магвайра и не получив от него весточки, Эммелина решила снова подкараулить его на лестничной площадке. Но на этот раз он был не один; с ним, весело смеясь, спускались четверо девушек из ткацкой. Увидев Эммелину, мистер Магвайр остановился.
– Как дела, Эммелина? – спросил он терзающим ей душу фальшиво-сердечным тоном. – Как тебе в шлихтовальной?
– Все хорошо, – ответила она, стараясь говорить спокойно и кивая девушкам. – Я только… Я забыла одну вещь…
– Ну, что же. – Он помедлил. Хотелось обойтись с ней по-хорошему, но как-то не получалось. – Тогда до свиданья.
Она в отчаянии смотрела ему вслед. Вдруг подступила слабость и стало ясно, что до пансиона ей просто не дойти. Машинально потянув на себя ручку двери, она остановилась на пороге шлихтовальной. Мистер Уайтхед, учитывая выработку, записывал показания установленных на станках счетчиков.
– Что-то случилось, Эммелина? – спросил он участливо.
– Нет, – покачала она головой, но тут же не выдержала и разрыдалась.
Мистер Уайтхед отложил журнал и подошел к ней.
– Что с тобой? Тебе чем-нибудь помочь?
Голос звучал так мягко и утешающе, но ее было уже не утешить, ведь она не могла рассказать ему про свое горе.
– Может, тебе… Да ты где живешь?
– У миссис Басс.
Вопрос испугал ее, и она даже соврала бы, если б не знала наперед, что это бесполезно.
– Гм-м. Да, она, пожалуй, человек неподходящий… Ты ведь не можешь поговорить с ней по душам?
– Она не любит меня.
– Ну, это беда небольшая. Не ты первая, не ты последняя. Мистер Уайтхед улыбнулся. Она была благодарна ему за попытки подбодрить, но притвориться, что это ему удалось, не могла.
– Может быть, ты хотела бы поговорить с миссис Уайтхед? Наши дочки – примерно твои ровесницы, и может быть… миссис Уайтхед – мать, а тебе сейчас просто необходимо материнское участие, и раз уж ты далеко от дома, беседа с миссис Уайтхед…
Но ей нужна была именно ее мама, которой она могла бы… Но только что начавшую формироваться мысль забила неожиданно другая. Кто-то внутри ее крикнул, что никогда она не посмеет рассказать маме о мистере Магвайре. Ни слова, ни за что, никогда! Понимание этого вызвало еще никогда не испытанное чувство безграничного одиночества. Если нельзя рассказать о нем маме, значит, она в самом деле одна на свете и ничто никогда не сможет этого изменить.
– Спасибо, – проговорила она наконец, едва шевеля сухими губами. – Вы очень добры.
– Вот что я скажу, Эммелина. Я должен переговорить с миссис Уайтхед. Завтра воскресенье… – Что ж, если он пригласит ее домой, она пойдет. Побыть в семейном кругу приятно. – Так вот, я переговорю с миссис Уайтхед, и, думаю, в понедельник… ты сможешь поужинать не в пансионе, а с нами.
Эммелина вежливо кивнула. Рассудок, еще недавно сжимавший большую половину марта и апрель в какие-то несколько часов, превращал теперь в пропасть время с субботнего вечера до понедельника. Между краями пропасти лежало Пасхальное Воскресенье.
Мистер Уайтхед снова взялся за журнал. Она понимала, что нужно уйти, но дорога до пансиона представилась ей столь же долгой, как время до понедельника. Он сделал последнюю запись и поднял на Эммелину глаза:
– А может, прямо сейчас пойдем к нам?
Эммелина что-то пробормотала в знак благодарности. Конечно, она пойдет, но вот что скажет миссис Басс, если она не явится к ужину?
Мистер Уайтхед убрал журнал, погасил лампы и взялся за пальто.
– Но как же миссис?..
– Не беспокойся. Один лишний рот за столом – не в тягость.
Он закрыл дверь, и они вышли с фабрики. Хотя Эммелина имела в виду не миссис Уайтхед, а миссис Басс, она не стала снова затрагивать эту тему, боясь, что мистер Уайтхед рассердится, если она попросит зайти по дороге в пансион. На улицах было уже почти пусто, лишь изредка мелькала в темноте фигура прохожего. Проходя мимо пансиона миссис Басс, она взглянула украдкой на мистера Уайтхеда в надежде, что он вдруг сам догадается зайти и предупредить хозяйку. Но он не предложил этого, а она не решилась отстать: одна без него она вряд ли нашла бы его дом, а ждать ее он бы не стал. Ее страшила сейчас любая дорога, казалось, в любом новом месте она непременно заблудится и никогда уже не выберется назад.