Закончив говорить, Крамарчук попросил воды. Лейтенант молча кивнул в сторону стоящего на тумбочке в углу кабинета графина. Два перевернутых вверх дном стакана стояли тут же, на небольшой круглом подносе. Пока Юрий нарочито неторопливо пил из классического двухсотграммового «гранчака», энкавэдист тоже не проронил ни слова, лишь тоскливо глядел куда-то мимо него. Подполковник его прекрасно понимал: слишком много информации. Да ещё какой информации! Страшной, если уж говорить откровенно, информации. Плюс, окончательное, будем надеяться, осознание того факта, что выходов у него теперь всего два. Либо поверить окончательно, тем самым намертво повязав свою судьбу с судьбой Крамарчука, либо все-таки не поверить, сочтя всё происходящее какой-то чудовищной провокацией, и начать разрабатывать подполковника привычными методами. Теми самыми, о которых так любили взахлеб и с придыханием рассказывать многочисленные «новые историки» девяностых годов. «Кровавая гэбня» во всей красе, одним словом. В любом случае информация-то, конечно, рано или поздно дойдет и до Берии со Сталиным, в эти годы еще не научились вчистую скрывать от властителей судеб сведения подобного уровня, но вот в каком виде? Точнее, в чьей интерпретации? Хотя, парень-то вроде не дурак, и манера общения, и используемые в разговоре обороты речи, говорят о полученном образовании, судя по всему, неплохом, но вот стереотипы мышления… куда ж от них деться, от стереотипов? И если Качанов сейчас изберет второй вариант, ему по-большому счету будет уже все равно. И через неполный год заполыхают на приграничных аэродромах так и не успевшие взлететь самолеты, и полетят под откос составы с новенькими харьковскими тридцатьчетверками, и первые бомбы разорвут утреннюю тишину Минска и Киева, и траки танковых клиньев Гудериана и Гота рванут советскую землю… но ему, подполковнику Юрию Крамарчуку, все это будет уже неважно. Он исчезнет задолго до «часа Х», как и сделавший неправильный выбор лейтенант. «Нет человека — нет проблемы», ага…
— Я вам верю, — в первый момент Крамарчук даже не понял, что обращаются именно к нему. Голос старшего лейтенанта был непривычно тихим и каким-то бесцветным. — Такое вряд ли придумаешь. Возможно, у меня мало опыта, и я плохой следователь, но я вам верю. И верю тому, что все эти… сведения смогут что-либо изменить в будущем. И через год, и… вообще. Но и вы, наверное, понимаете, что мой уровень и мое звание не позволят ни остановить процесс, ни прыгнуть через голову вышестоящего начальства.
Крамарчук промолчал: об этом он тоже думал. С одной стороны, в голове отчего-то крутились воспоминания о читанной в детстве книге Катаева «За власть Советов», где очень красочно описывался перелет рейсового «Дугласа» по маршруту Москва-Одесса, с другой он не был настолько наивен, чтобы верить, что какого-то рядового лейтенанта госбезопасности допустят к самому народному комиссару. И фраза о «сведениях государственной важности» вряд ли проканает. Скрутят, отправят запрос в Одесский военный округ, узнают, что некий старлей фактически самовольно сбежал с задержанным в Москву — и все. Уж об этом-то Берии точно докладывать не станут — мало ли психов на просторах «одной шестой части суши»? Или, чего хуже, провокаторов и диверсантов? Расколют на шпионаж в пользу любого империалистического государства, и всех делов. Ну, и он с ним паровозиком пойдет, само собой, по той же статье, скорее всего. Пособничество классовому врагу, шпионаж, диверсионная и подрывная деятельность, вредительство. Высшая мера. Спи спокойно, дорогой товарищ Крамарчук.
— Вы посидите тут пока, то…товарищ Крамарчук, — лейтенант все-таки заставил себя назвать его именно так, что было уже весьма недурным знаком, — а я постараюсь достать сведения об остальных задержанных. Только вы уж извините, я дверь запру, не из недоверия, — Качанов криво усмехнулся, — просто, чтобы никто лишний не сунулся. Тихонько сидите, лады? Договорились? Я, возможно, не скоро вернусь, сами понимаете, но вы не волнуйтесь.
— Конечно, — подполковник пожал плечами, — какие вопросы. Только если можно, папиросы оставьте. Может, раз так, я пока начну все это на бумаге излагать?
Качанов размышлял несколько секунд, затем кивнул и положил перед подполковником несколько листов сероватой бумаги и чернильную ручку-самописку:
— Пожалуй, это будет правильно. Постарайтесь писать как можно более подробно, со всеми возможными датами, географическими названиями и фамилиями. Если чего-то не помните, оставьте место, затем впишете. Страницы, пожалуйста, нумеруйте.
— Хорошо, — серьезно кивнул Крамарчук, с искренним интересом изучая авторучку — он, честно говоря, ожидал как максимум или простой карандаш, или обычную перьевую ручку.
— А как озаглавить? Протокол допроса, или что-то в этом роде?
— Да просто пишите, потом разберемся, — по-прежнему невесело ответил энкавэдист.
— Товарищ лейтенант, тут вот еще один момент есть, — неожиданно припомнил Юрий. — Напротив батареи должен стоять американский эсминец.
— Уже не стоит, — мрачно усмехнулся старлей, — потопили с час назад. Наша батарея и потопила. С трех выстрелов. Выжившая команда задержана, в том числе и несколько офицеров, — добавил он, предвосхитив следующий вопрос.
— Ого… — ошарашено хмыкнул подполковник. — Ничего себе. Значит не зря капитана Зиновьева батареей командовать поставили, грамотный артиллерист. Надеюсь, и через годик не подведет, вломит, кому следует.
Услышав фамилию командира батареи, Качанов вскинул, было, бровь, однако тут же успокоился, вспомнив, с кем разговаривает. Развернувшись, он молча вышел в коридор. В замке дважды лязгнул ключ, и подполковник Крамарчук остался наедине со своими невеселыми мыслями и несколькими листами чистой пока бумаги, которым вскоре, возможно, предстояло изменить всю историю огромной страны. Или вместе с обвинительным заключением и приговором навеки скрыться под серой обложкой с надписью «Дело?…».
Первым делом Крамарчук по памяти набросал на одном из листов характеристики перенесенного в прошлое оружия и боевой техники, попутно удивившись тому, что кое-что он, оказывается, еще помнит. С другой стороны, техника-то была еще той, советской, знакомой по лейтенантским годам, так что немудрено. Конечно, никаких особых технических подробностей он не помнил, но ТТХ на уровне популярного справочника — вполне. В духе «боевая масса, толщина брони, мощность дизеля, калибр орудия» и т. д. На втором листе он написал список личного состава части. Офицеров вспомнил всех, «поименно», как говорится, с рядовым и сержантским составом пришлось повозиться, однако процентов на пятьдесят все-таки восстановил. Остальное — уже дело лейтенанта, пускай сначала его подопечные арестованных перепишут, а там и сверить можно будет. Перекрестно, так сказать, сравнить данные разных источников. Как документ из найденной в чреве акулы бутылки из фильма «Дети капитана Гранта» тридцать шестого, если память не подводит, года. Ага, именно четыре года назад как снятого. Короче, с ума сойти…
Покончив с этим, подполковник все-таки закурил (дрянной табак драл отвыкшее от курева горло, но что делать, ибо сигареты, как говаривал киношный вор Жорж Милославский, кончились) и глубоко задумался, глядя на лежащий перед ним чистый лист. С чего начинать? Ну, сначала краткая автобиография, разумеется, это-то ясно, а вот дальше? То, что про Хрущева с Жуковым писать стоит осторожно, это тоже понятно, вроде и лейтенантик всё правильно понял, полноценный майор все-таки, по армейским-то меркам, не совсем салага. Еще и с образованием, опять же. Значит, опишем пока, какой он хороший — с купюрами, ясное дело, — а там уж и до реальной истории дойдем. Той самой, что вот-вот в самую, что ни на есть, альтернативную перейдет. Время пока есть, быстро Качанов вряд ли управится, дел у него ближайшие часы невпроворот будет, так что можно не спешить, подумать. Эх, коньячку б сейчас, да и поесть не мешало, но, увы… Вот жаль, он не догадался спросить у лейтенанта, кто сейчас командует округом — глядишь, вдруг да и вспомнил бы чего полезного. И для себя, и вообще. Историк из него, понятно, никакой, но все-таки могло и отложиться в памяти.