— Мы будем ждать, рассчитывая на вас, в надежде на то, что вы примете правильное решение и…
Через несколько секунд запись была окончена. Джессика с облегчением закрыла глаза, а Мигель выключил лампы и направился к двери — легкая улыбка удовлетворения играла на его лице.
Сокорро появилась только через час — час физических мучений для Никки и моральных — для Джессики и Энгуса: они слышали, как стонет на своих нарах Никки, а подойти к нему не могли. Джессика и словами, и жестами умоляла охранника выпустить ее из клетки и позволить быть рядом с Никки, и тот, хоть и не говорил по-английски, понял, о чем она просит. Он помотал головой и твердо ответил: “No se permite”.[66]
Джессику захлестнуло чувство вины.
— Родной мой, прости меня, — сказала она Никки. — Если бы я знала, что они на это пойдут, я бы тут же согласилась. Мне и в голову не могло прийти…
— Не беспокойся, мамочка. — Несмотря на боль, Никки пытался ее ободрить. — Ты не виновата.
— Никто не мог предположить, что эти варвары способны на такое, Джесси, — донесся голос Энгуса из дальней клетки. — Очень больно, старина?
— Побаливает. — Голос Никки дрогнул.
— Позовите Сокорро! Медсестру! — опять взмолилась Джессика. — Понимаете? Сокорро!
На сей раз караульный даже не повернул головы. Он, не отрываясь, читал комиксы.
Наконец появилась Сокорро, как видно, по своей воле.
— Пожалуйста, помогите Никки, — попросила ее Джессика. — Ваши друзья прижгли ему грудь.
— Значит, сам напросился.
Сокорро знаком велела охраннику открыть клетушку Никки и вошла туда. Увидев четыре ожога, она поцокала языком, затем повернулась и вышла из камеры; охранник запер за ней дверь.
— Вы вернетесь? — крикнула Джессика.
Сокорро хотела было по своему обыкновению сказать что-то грубое. Но передумала, коротко кивнула и ушла. Через несколько минут она вернулась, неся ведро, кувшин с водой и сверток, в котором оказались тряпки и марля.
Через перегородку Джессика наблюдала за тем, как Сокорро заботливо промывает ожоги. Никки морщился и вздрагивал, но ни разу не вскрикнул. Промокнув ожоги марлей, Сокорро наложила на каждый повязку — марлевую подушечку, закрепленную пластырем.
— Спасибо, — с опаской сказала Джессика. — Вы все сделали, как надо. Я могу спросить…
— Ожоги второй степени — они заживут.
— А нельзя ли как-нибудь облегчить боль?
— Тут не больница. Пусть терпит. — Сокорро повернулась к Никки, лицо ее было серьезно, голос суров. — Сегодня надо лежать смирно, мальчик. Завтра болеть будет меньше.
— Пожалуйста, можно мне к нему? Ему всего одиннадцать лет, я же его мать. Можно нам побыть вместе, хотя бы два-три часа?
— Я спрашивала Мигеля. Он сказал — нет.
И Сокорро удалилась.
Какое-то время все молчали, затем Энгус ласково сказал:
— Я бы очень хотел сделать что-нибудь для тебя, Никки. Жизнь несправедлива. Ты этого не заслужил. Пауза. Потом:
— Дед?
— Да, мой мальчик?
— Ты можешь кое-что сделать.
— Для тебя? Что, скажи.
— Расскажи мне про песни второй мировой войны. А одну какую-нибудь спой, пожалуйста.
Глаза Энгуса наполнились слезами. Он понял все значение этой просьбы.
Никки обожал песни и музыку, и иногда летними вечерами в коттедже Слоунов, стоявшем на берегу озера неподалеку от Джонстауна в штате Нью-Йорк, дед с внуком вели беседы и слушали песни второй мировой войны, которые в тяжелые времена поддерживали поколение Энгуса. Никки никогда не надоедали эти разговоры, и сейчас Энгус изо всех сил пытался вспомнить привычные слова.
— Те из нас, кто служил в военно-воздушных силах, Никки, бережно хранили коллекции пластинок на семьдесят восемь оборотов… Они исчезли давным-давно.., ты-то их никогда, верно, и не видел…
— Видел однажды. Такие же есть у отца одного моего друга. Энгус улыбнулся. Они оба помнили, что точно такой же разговор состоялся несколько месяцев назад.
— Как бы там ни было, каждый из нас собственноручно перевозил эти пластинки с одной базы на другую — из-за того, что они легко бились, никто не вверял их в чужие руки. Мы жили оркестровой музыкой: Бенни Гудмен, Томми Дорси, Гленн Миллер. А певцы… Фрэнк Синатра, Рэй Эберли, Дик Хеймз. Мы заслушивались их песнями и сами напевали их в душе.
— Спой одну, дед.
— Господи, вряд ли у меня получится. У меня уж и голос дребезжит.
— Попробуй, Энгус, — горячо попросила Джессика. — А я, если смогу, подпою.
Энгус напряг память. Была ли у Никки любимая песня? Вспомнил — была. Взяв дыхание, он начал, взглянув на охранника — вдруг заставит замолчать. Но тот как ни в чем не бывало продолжал листать комиксы.
Когда-то Энгус недурно пел, однако сейчас голос его одряхлел, как и он сам. Но слова отчетливо всплывали в памяти… К нему присоединилась Джессика, непонятно каким образом вспомнив те же строки. А минуту спустя тенорком вступил Никки.
Годы как будто свалились с плеч Энгуса. У Джессики приподнялось настроение. А у Никки, пусть ненадолго, утихла боль.
Глава 13
Как только в среду днем Гарри Партридж объявил о своем решении вылететь в Перу на следующий день рано утром, в группе поиска началась лихорадочная деятельность.
Решение Партриджа — открыть шлюзы информации примерно через тридцать шесть часов после его отъезда — повлекло за собой совещания и консультации, во время которых был выработан и одобрен приоритетный план телепередач на следующие три дня.
Первым делом необходимо было подготовить и частично записать репортаж, который будет вести Партридж, — гвоздь программы “Вечерних новостей” в пятницу. Репортаж должен включать все новые факты, касающиеся семьи Слоунов: Перу и “Сендеро луминосо”; террорист Улисес Родригес, он же Мигель; гробы и гробовщик Альберто Годой; банк Амазонас-Америкен и инсценированное убийство-самоубийство Хосе Антонио Салаверри и Хельги Эфферен.
Однако прежде чем начать подготовительную работу, Гарри Партридж зашел к Кроуфорду Слоуну в его кабинет на четвертом этаже. Партридж неизменно считал своим долгом сообщать прежде всего Слоуну о любом новом успехе или замысле.
Похищение произошло тринадцать дней назад — все это время Кроуфорд Слоун продолжал работать, хотя порой казалось, что он действует чисто механически, в то время как его душа и мысли поглощены совершенно другим. Сегодня он выглядел более изможденным, чем когда-либо. У него сидели текстовик и выпускающий. Когда Партридж вошел, Слоун поднял голову:
— Я тебе нужен, Гарри?
Партридж кивнул, и Слоун обратился к коллегам:
— Не могли бы вы оставить нас одних? Мы закончим позже.
Слоун жестами пригласил Партриджа сесть.
— Что-то ты очень серьезный. Плохие вести?
— Боюсь, что да. Как мы выяснили, твою семью вывезли из страны. Их держат в Перу.
Слоун резко подался вперед, положив локти на стол; он провел рукой по лицу и проговорил:
— Я ожидал, вернее, боялся чего-то подобного. Ты знаешь, в чьих они руках?
— Мы думаем, в руках “Сендеро луминосо”.
— О Господи! Этих фанатиков!
— Кроуф, утром я вылетаю в Лиму.
— Я с тобой!
Партридж отрицательно покачал головой:
— Ты не хуже меня знаешь, что это невозможно, ничего хорошего из этого не выйдет. Кроме того, телестанция на это ни за что не согласится.
Слоун вздохнул, но спорить не стал.
— Есть предположения, чего хотят эти шакалы из “Сендеро”? — спросил он.
— Пока нет. Но я уверен, они дадут о себе знать. — Оба помолчали, затем Партридж сказал:
— Я назначил совещание группы на пять часов. Наверное, ты тоже захочешь присутствовать. После совещания большинство из нас будут работать всю ночь.
Он рассказал ему о том, что произошло сегодня днем, и о решении дать всю имеющуюся информацию в пятницу.
— Я приду на совещание, — подтвердил Слоун, — и спасибо тебе. — Партридж встал, чтобы идти. — У тебя уже нет ни минуты?
66
Не разрешается (исп.)