Я это уже слышала. Это уже ни в какие ворота не лезет.
— Тогда приезжай ко мне, вместе с Эдди. Разопьем пару бутылок вина.
— Придется ехать домой на такси. Это дорого.
— Останешься.
— Мы создадим неудобства. Филип тяжело работает. Вернувшись вечером домой, он наверняка не обрадуется, увидев дома целую толпу.
— Филипа нет на этой неделе. Он вернется только в пятницу поздним вечером. А мне толпа не помешает.
Я вижу, что она колеблется. Возможно, она сейчас думает о том, как замечательно было бы провести двадцать четыре часа не в окружении бетонной пыли и людей с электрическими дрелями в руках. Я скрепляю сделку, сказав:
— Я приглашу Амели. Думаю, она не откажется.
Мы договариваемся собраться в пятницу. Я достаю из сумочки журнал «Хит», и мы погружаемся в него. Наша жажда сплетен сравнима с настоящей жаждой, и ее устранение требует такого же серьезного подхода. Я всегда покупаю этот журнал в день выхода в свет и никогда не открываю его до тех пор, пока не увижусь с Лаурой, — чтобы мы вместе бросили первый девственный взгляд на его страницы. Я считаю это уникальной демонстрацией дружбы, но в то же время мои действия не являются актом чистого альтруизма, так как она сопровождает чтение ехидными и в высшей степени забавными комментариями. Наш разговор перескакивает на беременных звезд второй величины, демонстрирующих со страниц журнала свои животы.
— Вот у нее живот ничего, — говорит Лаура.
— Все равно это отвратительно. Не только потому, что они используют свою беременность для того, чтобы отвоевать несколько дюймов журнальной полосы, но и потому, что выглядят ужасно и, кажется, сами не знают об этом.
— Ты начнешь относиться к этому по-другому, когда сама окажешься в интересном положении, — улыбается Лаура. И многозначительно подмигивает. С тех пор как я вышла замуж за Филипа, многозначительное подмигивание превратилось у моих знакомых в дурную привычку.
6. ЧЕЛОВЕК С ГИТАРОЙ
Мы с Беллой выходим из «Старбакса» и останавливаемся на минуту-другую, чтобы поглазеть на витрину магазина, в котором продаются детские футболки с забавными надписями, например такими как: «Бабушкина мишень» или «Сидел внутри девять месяцев». Я нахожу в себе силы не купить Эдди футболку с надписью «Мамин маленький мужчина» — в основном потому, что это правда и поэтому нисколько не смешно.
Я люблю Эдди без памяти. Когда Оскар меня бросил, я не возненавидела его лютой ненавистью только потому, что он имел какое-то отношение к появлению Эдди на свет, — о том, какое именно отношение, я стараюсь не задумываться. Я так сильно люблю своего ребенка, что иногда это меня даже беспокоит. Возможно, было бы лучше, если бы Оскар оставил мне двоих детей (желательно еще девочку). Тогда моя любовь распределялась бы поровну на двоих. Я ужасно боюсь, что Эдди будет расти с ощущением, что мир вращается вокруг него. Но с другой стороны, двое детей — это значит в два раза больше стирки и удвоенные шансы наступить босой ногой на маленькие острые детали «Лего», которые вечно разбросаны по полу.
Я прощаюсь с Беллой, и она удаляется в направлении Сохо. Я полагаю, она проведет там пару часов, не спеша прогуливаясь и разглядывая выставленные в витринах афиши старых фильмов, дорогие канцелярские принадлежности и большие серебряные фаллосы. Мне в другую сторону. Я спешу к метро. Мы так увлеклись обсуждением жизни знаменитостей, что я совсем потеряла чувство времени, и теперь у меня всего тридцать пять минут на то, чтобы доехать до детского сада и успеть вовремя забрать Эдди. Я ненавижу опаздывать к разбору детей. После косых взглядов, которые мечут в мою сторону воспитатели, и гигантского штрафа (семь с половиной фунтов за каждый незапланированный час или даже несколько минут от этого часа) самым большим наказанием для меня является выражение лица Эдди. Для него оказаться последним ребенком в группе — это бесчестье. Я знаю, что от позора меня может спасти только пришедший вовремя поезд.
Я бегу вниз по эскалатору, быстро погружаясь в недра линии Пиккадилли, но где-то на полпути вся моя спешка улетучивается из-за Элвиса. Не настоящего Элвиса — я знаю, что он умер, — просто кто-то поет, подражая Элвису. «Я сам не свой» несется вверх по эскалатору, и я обнаруживаю, что бессознательно отбиваю ногой рок-н-ролльный ритм и постукиваю пальцами по бедру. Если бы я была у себя в гостиной, я бы сейчас, без сомнения, с увлечением пританцовывала и щелкала пальцами. Это забавно, учитывая тот факт, что в последнее время в моей жизни присутствует как никогда мало чувств. Я ни в кого не влюблена и не могу припомнить, когда в последний раз кто-нибудь вызывал во мне любовный трепет, а не дрожь злости или разочарования. И при всем этом я не могу не улыбаться и не подпевать, услышав песню Элвиса. Неудивительно, что и спустя тридцать лет после его смерти их играют на каждой свадьбе. Элвис появился на Земле, чтобы сделать ее лучше для всех нас. Я не фанатка. У меня нет очков в золотой оправе, только компакт-диск «30 лучших хитов Элвиса». Несколько лет назад кто-то подарил его мне на Рождество, и я слушала его весь следующий день — и больше, насколько я помню, уже не включала.
Музыка обрывается. Очевидно, музыканта выгоняют отсюда. Вообще Лондонский метрополитен поддерживает исполнителей. На нескольких станциях есть специальные места, где официально разрешено играть музыку, но для этого нужно подать заявку. Скорее всего, этот Элвис работает без разрешения.
Перейдя на второй эскалатор, я вижу внизу служащего метрополитена. Размахивая руками, он требует, чтобы музыкант собрал вещи и убрался. Меня удивляет, что у парня в руках гитара. Он и вправду хорош — я думала, он поет под запись. Жаль, что ему приходится уходить. Хоть какое-то разнообразие для едущих в метро людей.
Проходя мимо него, я сочувственно улыбаюсь, говорю: «Мне очень понравилось, спасибо» — и бросаю в открытый гитарный футляр фунтовую монету. Служащий смотрит на меня долгим взглядом и бормочет, что играть музыку в метро противозаконно. Я одаряю его взглядом, в котором ясно отражается, что меня это не волнует.
Поразительно, но поезд действительно приходит через три минуты. Еще более удивительно то, что в вагоне есть свободные места. Я сажусь и ищу в сумочке книжку. Кто-то садится рядом со мной. Это плохой знак. В полупустом вагоне только психи выбирают тот ряд, где одно место уже занято. Я твердо решаю не смотреть на него.
— Спасибо за то, что поддержали меня, — говорит псих.
Я тайком обвожу взглядом вагон в надежде, что он обращается к кому-то другому. Эта слабая надежда исчезает без следа, когда я вижу, что в этой части вагона, кроме меня и психа, никого нет. Вдвойне плохая новость: во-первых, это значит, что псих обращается ко мне; во-вторых, никто мне не поможет, если возникнут какие-либо проблемы. Я не пессимист, но, если в метро с тобой заговаривает человек, которого ты совсем не знаешь, очень вероятно, что события начнут развиваться не в самом благоприятном для тебя ключе. Я никогда не понимала этого городского закона. Когда я только покинула страну Оз, то имела обыкновение говорить «добрый день» совершенно незнакомым людям, но скоро заметила, что после этого они всегда пересаживаются на другое место или выходят на ближайшей остановке. Мне не понадобилось много времени на то, чтобы понять, что, заговаривая с незнакомцами в метро, ты не столько нарушаешь правила этикета, сколько даешь повод усомниться в твоей вменяемости.
— Однако я чувствую, что теперь должен вам фунт стерлингов. Вы же почти ничего не услышали. Только зря деньги потратили.
Я поднимаю глаза и узнаю гитарный футляр, по которому вычисляю его владельца, — сходя с эскалатора, я бросила на музыканта только один беглый взгляд и потому совсем его не запомнила.
— Ничего страшного, — настороженно отвечаю я. Я не собираюсь выказывать особенного дружелюбия. То, что он уличный музыкант, еще не означает, что он не сумасшедший. По правде говоря, я даже думаю, что тот, кто пытается заработать на жизнь, полагаясь на щедрость и милосердие лондонцев, изначально немного того.