Почерк был один и тот же.
Почерк Тилли.
Очень медленно, как во сне, Моника придвинула стул и села. Она механически внушала себе: надо что-то делать, как-то действовать. Кошмар все плотнее окутывал ее. Она тут же приступила к делу, стараясь ни о чем не думать. Открыла сумочку, стала нащупывать платок; пальцы скользнули по целлофановой обертке сигаретной пачки, купленной на станции.
Взгляд ее упал на красную кожаную шкатулку, подарок тетки. Шкатулка, в которой она держала сигареты, стояла рядом с пишущей машинкой. Моника открыла шкатулку. Шкатулка была пуста. Моника перевернула ее кверху дном, чтобы вытряхнуть приставшие к дну табачные крошки. Она надорвала целлофановую обертку «Плейерз», высыпала сигареты (пятьдесят штук) в шкатулку и дрожащими пальцами принялась раскладывать их аккуратными рядками.
Тилли Парсонс!
Ее слегка передернуло; психологи сравнивают подобное состояние с тем, что испытал бы покойник, если бы кто-то наступил на его могилу. Возможно, ей это еще предстоит. Монике и в голову не приходило подозревать в чем-то Тилли. Девушку бросало то в жар, то в холод. Кстати, вдруг подумала она не без удовольствия, Биллу Картрайту тоже не пришло в голову ни в чем подозревать Тилли! Возможно, он и пытался раздобыть образчики почерка у всех служащих «Пайнема», однако наверняка не догадался взглянуть на почерк Тилли!
В комнате стало темнее. Надо выбираться отсюда. Она должна куда-нибудь пойти.
– Привет, дорогуша! – крикнула настоящая, живая Тилли, внезапно с грохотом распахивая дверь и врываясь к ней в кабинет. – Хорошо провела время в Лондоне?
Живая и бодрая, как всегда, Тилли, очевидно, успела сделать себе перманент. Ее морщинистое лицо приветливо было обращено к Монике.
– Только на минутку заскочила, – сказала она. – Мне казалось, я поставила чайник до ухода, а сейчас не помню, ставила я его или нет. Я была… – Она замолчала. – Детка, что с тобой такое? Ты белая, как привидение!
– Уходи, – сказала Моника. – Не приближайся ко мне!
Она встала, грохнув стулом; шум показался ей громче, чем был на самом деле.
Голос Тилли сделался чуть выше.
– Что случилось, милочка? Что не так?
– Ты сама все прекрасно понимаешь.
– Клянусь, дорогая, не знаю! А ну-ка…
– Убирайся!
Моника медленно пятилась по комнате, пока руки, спрятанные за спиной, не ткнулись в подоконник. Хриплый голос Тилли сделался визгливым, невыносимым на слух. Тилли неуклюже побрела вперед. Потом взгляд ее упал на два листа бумаги, лежащие на машинке, и она остановилась.
Молчание продолжалось невыносимо долго.
– Значит, ты догадалась, – сказала Тилли, опуская голову. – Я боялась, что ты…
– Ты… писала… эти… письма.
– Бог свидетель, – Тилли внезапно подняла голову и посмотрела Монике прямо в глаза, – Бог свидетель, я этого не делала!
– Не приближайся ко мне, – очень спокойно произнесла Моника. – Я тебя не боюсь. Только… зачем? Я никогда не делала тебе ничего плохого. Ты мне нравилась. Зачем?
Даже сейчас ее потрясала открытая искренность Тилли. Собственно говоря, Тилли держалась как в высокопарной, напыщенной мелодраме, что часто является вернейшим признаком честности. Колыхнув обширным бюстом, Тилли подняла правую руку, как будто приносила присягу; дряблая кожа на запястьях висела складками.
– Клянусь жизнью и смертью, вот как перед Богом истинным, я никогда не писала этих писем! Я знаю, почерк с виду похож на мой. Уж кому и знать, как не мне? Как ты думаешь, какие чувства я испытываю с тех пор, как ты начала получать их? Я схожу с ума. Я не могу есть. Я не могу спать. Я не могу…
Она поднесла руку к горлу.
– Я все думала, узнаешь ли ты почерк. А узнав, подумаешь ли на меня? Я не смела ни о чем тебя спросить. Мне пришлось передать одно из писем Биллу Картрайту, иначе я поступить не могла. Мне необходимо было выяснить, что же тут происходит, разве ты не понимаешь? Если бы он спросил меня, я бы ему ответила, но я не смела ни в чем ему признаться – боялась, ты решишь, что это действительно я. Я не писала писем, дорогая. Клянусь Богом, не писала. Послушай, милочка, – Тилли, дыша тяжело, как загнанная лошадь, сделала несколько шажков вперед. Моника медленно двинулась вдоль стены, пока не добралась до перегородки закутка. Тилли остановилась. Казалось, из нее вдруг выпустили воздух и она как будто усохла и сморщилась, как проколотый воздушный шар. Голос стал похож на хриплое карканье. Подняв перевернутый стул, она тяжело рухнула на сиденье. Вытерла глаза, поморгала и успокоилась.
– Ну что ж, – сказала она, – раз ты мне не веришь, тут ничего не поделаешь. Куда пойдем отсюда?
В воцарившейся тишине она обвела комнату рассеянным взглядом.
Вопреки доводам разума, Моника вдруг усомнилась:
– Но ведь письма написаны твоим почерком! Взгляни сама. Надеюсь, ты не отрицаешь, что почерк твой?
– Отрицаю, милочка, – прокаркала Тилли. – Потому что почерк не мой.
– И даже манера выражаться твоя. Я… все пыталась вспомнить, кого же мне напоминает стиль; он напоминает тебя.
– Так я и думала, милочка, – равнодушно ответила Тилли, продолжая моргать и озираться, как будто дело больше не представляло для нее интереса. – По-моему, так и было задумано.
– Задумано?
– Вот именно, милочка.
– Но… ты знаешь кого-нибудь, кто умеет подделывать твой почерк?
– Да. – Тилли заметно помрачнела. – Одного человека знаю. Но он… Ш-ш-ш!
Шаги! Легкая, уверенная женская походка, дама идет довольно быстро. Вот она спустилась с лестницы и оказалась в вестибюле, остановилась ненадолго и повернула к ним в коридор. Кто-то, словно пробуя красивое, глубокое сопрано, мурлыкал песенку.
– Спрячь листки! – прошипела Тилли, бросаясь к Монике, словно змея. Тилли снова была сама активность. Подхватив страницу рукописи и письмо, она запихнула их в ящик стола Моники и с грохотом задвинула его в ту секунду, как кто-то негромко постучал.
– Привет. – Фрэнсис Флер просунула голову в комнату. Казалось, разглядев в полумраке Тилли, она удивилась и немного рассердилась. – Моника, можно мне войти? Я должна передать вам кое-что важное.
Глава 11
СТРАННОЕ СОДЕРЖИМОЕ КОЖАНОЙ ШКАТУЛКИ
– Как здесь темно! – продолжала мисс Флер. – Вы не возражаете?
Щелкнул выключатель у двери.
Фрэнсис Флер принадлежала к числу людей, которые всегда наэлектризовывают атмосферу: даже люди, которые просто сидели и смотрели на нее, поневоле испытывали волнение. Она возбуждала чувства, которые молодые особы из грошовых романов описывают как «мурашки по коже». Дело было не в ее характере, а в ее внешности: она была настоящей красавицей, холодную правильность черт которой оживляли глаза.
Лицо ее не давало покоя. Даже на экране невозможно было оторвать от него взгляд, хотя фильмы с ее участием были черно-белые. В частной жизни, где видны были яркие краски, временами она сражала наповал. Такое действие она произвела, когда включила свет в кабинете Моники и, зажмурившись, улыбнулась. На ее фоне Тилли Парсонс сразу стала похожа на тряпичную куклу после дождя. И даже Моника в ту минуту показалась бы всем бесцветной – кроме разве что Билла Картрайта.
Моника уже отчасти успела привыкнуть к мисс Флер. Она отметила, во что одета актриса: костюм-двойка глубокого синего, так называемого кобальтового, цвета; рукава оторочены чернобуркой. Синяя летняя шляпка в тон выгодно оттеняет лицо. Черные замшевые туфли, черная сумочка и перчатки. Но даже Моника невольно почувствовала волнение, появившееся с приходом актрисы.
– Я ведь у вас в первый раз. – Фрэнсис Флер улыбнулась. – Здесь, наверное, удобно работать. Можно сесть?
– Пожалуйста. Садитесь на диван.
Мисс Флер направилась к дивану. С ее появлением кабинет стал каким-то обшарпанным; она будоражила и поневоле приковывала к себе все взоры.