В ту ночь Поль Ревир проскакал под завывание ветра, по гололёду шестьдесят миль. Не успели англичане погрузить своих солдат, как по Бостону разнеслась весть, что американские мятежники захватили портсмутскую королевскую крепость и арсенал его величества.
Между тем, Джонни узнал от Циллы, что лейтенант Стрейнджер присутствовал на балу у Лайтов и что ей в жизни не доводилось видеть более мрачного молодого человека.
2
Ещё тогда, у Лепэмов, Дав был готов подружиться с Джонни, и враждовали они между собой исключительно по вине младшего и более способного мальчика. Теперь же, когда Джонни сделал первый шаг к сближению, он был поражён, как быстро отозвался Дав. Бедняга всю жизнь страдал от одиночества, страдал и сейчас. Американские мальчишки одолевали его бранью и швырялись в него ракушками из-под устриц за то, что он служил англичанам. Английские мальчишки-конюхи травили его. Лейтенант Стрейнджер в жизни не встречал более глупую и ленивую свинью, чем Дав, и не упускал случая сообщать ему об этом. Полковник Смит, если ему казалось, что кони недостаточно ухожены, отпускал затрещину. Зато Джонни переменил своё отношение к Даву. Пускай Дав болтунишка, лентяй, нытик и хвастун, но Джонни не мог видеть, как другие мальчишки издеваются над ним и бьют его. Джонни держал себя как человек, которому принадлежит глупый, бестолковый пёс: сам он может наказывать его сколько угодно, но другой чтоб не смел! Так или иначе, Дав был отныне его полной собственностью.
Дав каждый день заходил в контору «Наблюдателя», иногда и по три раза в день. Тут мог он хотя бы на несколько минут отдохнуть от брани и затрещин начальства и злобных выходок товарищей. Своё обращение с ним Рэб и Джонни назвали бы по меньшей мере невежливым, сам же Дав считал, что с ним тут обходятся как нельзя лучше. Во всяком случае, он мог развалиться на стуле, ныть, хвастать и есть. Мальчики не без сожаления смотрели, как в глотке Дава исчезают их собственные скудные запасы, но путь к его сердцу, по-видимому, лежал через желудок. Они делились с ним всем, что у них было.
Англичане с ним обращались дурно, а эти два американских подростка хорошо; тем не менее Дав — если судить по его разглагольствованиям перед Рэбом и Джонни — был ярым приверженцем «английской» партии. Себя он считал частью английской армии и любил говорить о том, как «мы» разделаемся с мятежниками.
— Ага. Мы выступим в поход, — говорил он как-то, — и будем убивать всех мятежников, какие нам повстречаются. Сдерём шкуру с каждого. Отрубим башку. Да и здесь, в самом Бостоне, как только старик Гейдж даст знак, мы вздёрнем всех мятежников на виселицу. Сотнями! Ага.
Джонни не мог удержаться от зевка. Быть может, гость усмотрел в этом пренебрежение к своим словам.
— Ты думаешь, они про тебя не знают? А много ли поручений они тебе дают теперь?
Это было верно. Его давно уже никуда не посылали. И, хотя в своём качестве почтальона Джонни ни разу ещё ничего ценного не удавалось узнать, всё же эти связи могли бы пригодиться, да к тому же и деньги были нужны. Так что Джонни в своей отставке убедился с сожалением.
— Это я их предупредил. Я им всё время твердил: «Этот ваш Джонни Тремейн самый отъявленный мятежник».
Значит, Дав постарался вовсю!
— Эх ты, болтушка!
— Вот и нет! Я-то знаю, когда следует докладывать, а когда держать язык за зубами. Взять хотя бы военную тайну — разве я её выбалтывал?
В этот раз, как и всегда, войдя в типографию, он первым делом направился к шкафу, где мальчики держали провизию, и принялся лакомиться.
— Да вот, например, — продолжал он, — вы ведь и не знали, что в декабре лейтенант Стрейнджер чуть не отправился в Портсмут? А я знал, что он туда собирается, и понимал, что вам об этом говорить не следует. Видите, я могу хранить тайну.
Они знали о готовящемся выступлении благодаря Лидии. Но им и в голову не приходило, что и Дав о нём знал тогда же.
— Ну, да теперь это уже не секрет. А вот где намерен старик Гейдж нанести удар — хочется небось узнать? Я бы мог порассказать об этом, если бы захотел. Да что же это вы мне запить не даёте ничего?
Рэб и Джонни обменялись взглядами. Джонни налил ему кружку эля. Как знать, может, ему известно больше, чем они думают? Да, но вряд ли слабенький эль развяжет ему язык.
— Погоди минутку, Дав, я сейчас прибегу.
Джонни побежал через задний двор к «Чёрной королеве». Он знал, что полковник Смит приказал Лидии забирать коньяк всякий раз, когда обнаружит его в комнате у кого-либо из его офицеров. Полковник не одобрял одиноких пьяниц. Он ничего не говорил, что ей дальше делать с отобранным коньяком, и Лидия, забрав бутылку утром, когда стелила постель, не гнушалась перепродавать вечером эту же бутылку её владельцу. Джонни вернулся с бутылкой в руках.
— Вот эта штука, — сказал он, — придаст немного огня нашему элю. — И щедрой рукой, так что у Дава от предвкушения даже дрогнули его белые ресницы, влил коньяк в кружку.
— Ты настоящий молодчина! Вот это прекрасно. Это я люблю, — забормотал Дав. — Так вот. Значит, нынче уже март. Весна. Армии не сидят без дела весной. Они выступают, дерутся, — тут он икнул, — ну да, дерутся. Ну, и мы будем драться… этой весной… и я и все наши ребята! Так что имейте в виду. Я бы на вашем месте не стал дожидаться. Я бы сейчас дал драпу и бежал, не останавливаясь, до самых Беркширских гор.
— Неужели они поведут армию в Беркширские горы?
— А я разве сказал, что поведут? Там нет никаких боевых припасов. А король ведь велел старушке Гейдж конфе… конви… конфусковать все военные склады мятежников.
— Гейдж уже трижды пытался захватить наши припасы. Чарлстон, Салем, Портсмут. Один раз удалось, а два остальных мы его опередили. Он не знает, где у нас что припрятано.
— Ну да, не знает!
Джонни подлил в кружку ещё дозу отвратительной смеси.
Дав от удовольствия снова икнул.
— У них карты. Карты с планшетами! У них там Уорстер и Конкорд помечены красным карандашом. Они прекрасно знают, где ударить. Небось хочется вам знать, сколько сейчас войска в Бостоне стоит!
— Ну, сколько?
Дав назвал явно неточную цифру. Было похоже, что они зря на него извели и эль и коньяк чёрной Лидии.
На Дава напала чувствительность. Со слезами на глазах он принялся объясняться в любви к ним. «Самдрогие т’варищи, — лепетал он. — Самхрош-шие». И вдруг сделал выпад по адресу англичан.
— Отвратительный н’род! — вскричал он яростно. — Я убегу с вами в Беркширские горы. Н’буду тут нянчиться с их кобылами! Выкопаю яму. Влезу в яму. Накроюсь ямой. Буду сидеть в яме, пока война не кончится. Мальчики, — закричал он в хмельном отчаянии, — я не желаю, чтобы вас вздёрнули! Н’жлаю! — и разразился слезами.
— Возьми себя в руки, — сурово приказал Рэб.
— Я возьму… я уберусь отсюда. — Шатаясь, Дав встал на ноги. — Пойду и скажу моему Стрейнджеру, что ухожу. Ка-ак смажу полковника Смита скребницей… Вот я…
— Сиди-ка тут. Никуда ты не пойдёшь, — сказал Рэб, загородив собой дверь. — Садись, слышишь? Приди в себя.
![Джонни Тремейн pic17.png](https://litlife.club/books/116842/read/images/pic17.png)
В таком виде пускать Дава в гостиницу было нельзя. Его бы тотчас уволили. Мальчики поняли, что пересолили.
Целых полчаса бились они, покуда утихомирили Дава. Они принялись на все лады повторять, какая у него замечательная работа и какое это счастье состоять на службе в королевских войсках. Наконец Дав начал успокаиваться. Его клонило в сон.
— А, наплевать! Всё равно меня прогонят. Стрейнджер велел мне хорошенько почистить коней для полковника. Оседлать Нэн к четырём, что ли, или к половине пятого… — На этом Дав уснул.
— Боюсь, что мне придётся поработать за него, — пробормотал Джонни. — Нельзя ведь допустить, чтобы его уволили. Уже четыре. Обжора, свинья, вошь этакая!..
Он побежал к конюшням. Ему и раньше случалось помогать Даву в его работе.
У полковника было две лошади: огромный рыжий жеребец Сэнди, которого он привёз с собой из Англии, и светлая кобылка Нэн, иноходец, которую лейтенант Стрейнджер приобрёл для полковника, после того как убедился в непригодности Гоблина. Вторая лошадь, Нэн, была легче на ходу, чем боевой конь, и полковник предпочитал разъезжать по Бостону на ней. Однако она не была приучена к барабанному бою и стрельбе. Смит был наездник неважный, и, когда ему приходилось выезжать с полком, он садился на Сэнди.