3
Граф Пётр Александрович Валуев, неожиданно для себя выбранный в старшины Английского клуба, приехал туда обедать в полуфраке, или визитке.
Мужчины (женщин в Английский клуб не принимали) очень дорожили званием члена Английского клуба. Когда у одного дворянина спросили, что он считает в жизни самым важным, тот ответил: «Получить повышение по службе, выгодно жениться и стать действительным членом Английского клуба». Иным претендентам на членство приходилось ждать по десять – пятнадцать лет. А вот вылететь из клуба было очень легко – за неуплату карточного долга, пьянство, дебоши и вообще за недостойное поведение.
Многих привлекала возможность играть в азартные игры, которые официально были разрешены только в Английском клубе. Но ещё больше манило общество: здесь собирались самые влиятельные лица, от которых зависело едва ли не всё. Обсуждались и самые свежие политические новости, которые излагались нередко точнее, чем в «Правительственном вестнике». Недаром по гостиным ходила крылатая фраза: «Вчера об этом говорили в Английском клубе…»
Валуев был несколько удивлён, когда, попросив разрешения, к нему за столик подсел генерал Скобелев. «Я теперь отставной козы барабанщик, – с грустью подумал он. – И к чему я знаменитому генералу, да ещё другу камарильи – графа Игнатьева и Аксакова?»
– Вы газгешите мне, ггаф, быть с вами совегшенно откговенным? – сказал Скобелев, чокаясь за закуской английской горькой.
– Что за вопрос, Михаил Дмитриевич, – ласково улыбаясь, отвечал Валуев. – Именно от вас, кто так верно служит отечеству, престолу и алтарю, я и желал бы выслушать самые откровенные признания…
Быстро взглянув на отставного председателя Совета министров, на его постаревшее, в редеющих бакенбардах лицо, на его либеральную визитку, Скобелев сразу вспомнил строки покойного графа Алексея Константиновича Толстого, посвящённые Валуеву:
– Хотелось мне услышать о вас, Пётг Александгович, – расправляя пышные рыжеватые бакенбарды, сказал Скобелев, – не замечаете ли вы нынче отсутствие идеалов в совгеменной сгеде?..
– Ещё бы не замечать, – с тонкой улыбкой откликнулся экс-председатель Совета министров. – Это просто бьёт в глаза! Смотрите: реализм убил идеалы в искусстве и в литературе. Материализм – в технической области. А отрицательное направление – в политической. Последнее наиболее заметно. Я явственно вижу Ruckbildungsprocess des mssischen Kaiserreichs[146]. Иногда мне кажется, что дикая, допетровская Россия прёт вверх. Меня гнетёт испытываемое мною постоянно и с разных сторон и в разных видах чувство уничижения. Мне стыдно перед иностранцами, стыдно перед своими и стыдно за своих!..
Собеседники вышли покурить – мимо карточной и бильярдной – в так называемую «говорильную» комнату, где, по традиции, велись бесконечные дискуссии, обсуждались действия министров и советников, а порой доставалось и лицам императорской фамилии! «Мне уже нечего терять!» – думал Валуев и, закурив крепкую «гаванну», с пафосом продолжал:
– Разложение императорской России предвещает её распадение. Давно уже передо мной встаёт вопрос, к какому осколку я пристану? Но в то же время я не теряю надежды. Ведь происходящее совершается по прямому изъявлению свыше. По-человечески оно было бы просто безрассудно. А если свыше – то к добру…
– Виной всему нигилизм, – прервал его Скобелев. – И пагализовать и даже подавить его можно только возбуждением воинственного патгиотизма!
– Pardones moi, mon general[147], не могу с этим согласиться.
– Но отчего же? En ce cas la situation est encore plus facheus qu'il ne le pensait[148].
Граф скорчил кислую мину.
– Все болезненные признаки современного экстерриториального патриотизма России и внутренних смут проистекают от недостатка внутренней политической жизни. Она задавлена!..
– Думаю, дело в ином! – воскликнул герой Плевны. – Жизненно необходимо восстановить пгестиж династии. Он был утгачен в минувшей войне!
Скобелев вспомнил о «закусочной» горке под Плевной – так прозвали в армии царский валик, холм напротив Гривицких редутов. Александр II с великим князем Николаем Николаевичем и свитой наблюдал оттуда за кровавой мясорубкой, в которую превратился третий штурм Плевны. По случаю именин государя там был установлен походный стол с напитками и закуской.
– И тепегь, – продолжал Скобелев, – чтобы вегнуть этот пгестиж, надобна война новая…
– Надежда тщетна, a l'tnjeu est trop gros[149]! – мрачно отрезал Валуев и подумал: «Ничего себе! Как легко эти господа относятся к расходованию народной крови для своих целей!» И не без ехидства спросил:
– А скажите, Михаил Дмитриевич, остановила бы война одесских убийц от их дела?
Хотя повальные аресты и нанесли смертельный удар народовольческому движению, террор продолжался. 18 марта 1882 года среди бела дня в Одессе был убит жандармский генерал Стрельников. Двух террористов повесили, не успев выяснить их личности. Только через два дня после казни установили, что одним из них был Халтурин, произведший два года назад взрыв в Зимнем дворце.
– Остановила бы?! – воскликнул Скобелев. – Да ведь военное положение в стгане немедленно пгивело бы к полному успокоению общества. Итак, война – лучшее лекагство для нашей слабеющей монагхии…
– Да, но опыт обошёлся бы слишком дорого. А кроме того, генерал, есть ещё одно немаловажное обстоятельство. Вы ставите на славянофилов. Какая ошибка! Впрочем, её разделяют и верха. Замечательна слепота, с которой державные власти относятся к славянофильскому движению. А вероломство славянофилов внушает мне такое отвращение, что если они – истинная Русь, то я перестаю быть русским! Они твердят о единении царя и народа. Они кадят и льстят самовластию. А между тем мечтают об изгнании той династии, по-ихнему немецкой, перед которой низкопоклонствуют! Года два назад некто из таких корифеев сказал мне, что я напрасно пытался поддержать разумный проект, направленный к конституционным переменам, «потому что они в таком случае остались бы, а от них следует избавиться». И этот корифей был из числа тех, кто обязан династии своим материальным избытком и чьи дочери жаловались фрейлинами! Нет, недаром я ещё в 1863 году старался дать нашему государственному строю другие формы и всероссийскими элементами парализовать китай-городские…
Скобелев пронзительно поглядел на Валуева.
– Ваш тгезвый голос был бы очень важен в будущем коалиционном пгавительстве! – несколько волнуясь и картавя более, чем обычно, сказал он. – А что, если вам, ггаф Пётг Александгович, предложат вновь занять пост пгедседателя Совета министгов?
– Помилуйте! Кто?! Император?!
– Да пги чём тут импегатог! – почти крикнул Скобелев. – Ведь есть же и дгугие, но здоговые силы…
«Нет! Это роковой человек для России! – подумал Валуев. Его вдруг охватила страшная усталость. – Бессмысленная страна, – пронеслось у него в голове. – Брошу всё, уеду в деревню, затворюсь наедине с книгами! Оставлю шалопая сына, который изводит меня своими бесконечными карточными долгами и денежными афёрами! И зачем мне снова лезть в грязь политики! Что даёт окончательный итог в человеке? Сумма страданий. Всё остальное проходит бесследно или умаляет итог…»
145
Стихи из сатирической поэмы А. К. Толстого (1817-1875) «Сон Петрова», написанной в начале 70-х и получившей распространение в списках. Ещё современники автора пытались определить, какой именно министр изображён в поэме, хотя поэт и противился такому конкретному прочтению произведения. Постепенно, однако, утвердилось мнение, что в поэме в «образе министра» выведен П. А. Валуев. Эта версия нашла отражение и в «Новом энциклопедическом словаре» Брокгауза и Ефрона (т. 9. Спб., 1911, стлб. 123).
146
Движение вспять русской империи (нем.).
147
Извините меня, мой генерал (фр.).
148
В таком случае мы имеем ситуацию ещё более разрушительную, чем можно было бы вообразить (фр.).
149
Ставка слишком высока (фр.).