Цесаревич медленно собирался с мыслями.
Конечно, доля вины ложится на Гурко. Но всего более виноват вовсе не Иосиф Владимирович, а граф Адлерберг. Именно генерал Гурко просил разрешения осмотреть дворцовые подвалы, но ему в этом отказали. А ведь взрыв можно было бы предотвратить! Тем более что ещё в декабре из Германии поступали секретные депеши о готовящихся в Петербурге покушениях со стороны нигилистов. И теперь дядя Вилли[108] удивляется, почему на эти депеши никто не обратил внимания. Нет, необходимы самые решительные меры!..
– Я хотел бы выступить с предложением, – неспеша заговорил Александр Александрович. – Положение в Петербурге, да и во всей России очень тяжёлое. Заговорщики действуют словно у себя дома. О принятых против них мерах предупреждает их сообщник, проникший в секретную экспедицию Третьего отделения. Не следует сегодня искать козлов отпущения, надо действовать!..
Государь уже знал, что предложит цесаревич. Накануне он получил письмо от сына с подробным изложением программы.
«Не обошлось, видимо, без подсказок Победоносцева…» – подумал Александр Николаевич. Наследник продолжал:
– Предлагаю создать Верховную распорядительную комиссию с диктаторскими полномочиями. Если во главе её поставить решительного генерала-администратора, можно будет надеяться, что мы наконец согнём крамольников в бараний рог!..
– Но ведь это равносильно упразднению де факто Третьего отделения и шефа жандармов! И вообще всех властей, ныне ведающих политическими делами! – возразил Набоков.
Тогда вмешался император. Он поддержал саму идею, хотя и знал почти наверняка, что цесаревич желал бы видеть во главе предложенной им комиссии бывшего петербургского градоначальника Фёдора Фёдоровича Трепова, в которого стреляла Засулич. У царя же были свои виды. Александр Николаевич заявил, что комиссия нужна, но он примет решение позднее.
Идея диктаторства носилась в воздухе. У государя уже два дня лежала очень понравившаяся ему записка героя Карса и харьковского генерал-губернатора Лорис-Меликова. В ней также говорилось о необходимости ввести в России диктатуру, но либеральную, мягкую – «диктатуру сердца».
«Я упраздню петербургское генерал-губернаторство и вызову в столицу Михаила Тариэловича!» – решил царь.
4
В полной тишине раздался троекратный стук жезла придворного церемониймейстера:
– Его императорское величество государь Александр Николаевич и его супруга светлейшая княгиня Юрьевская…
Голос графа Олсуфьева дрогнул.
Казалось, вся большая семья Романовых, собравшаяся по приглашению царя в Арапской столовой Зимнего дворца, оцепенела.
Сколько говорилось среди своих о возможности официального появления долголетней любовницы государя, но никто не предполагал, что это случится так скоро: всего через четыре месяца после кончины императрицы Марии Александровны. Все опустили головы; лишь наследник, слегка набычившись, резко обернулся в сторону распахнутых дверей.
В ярко освещённую огромной золочёной люстрой столовую быстро вошёл император в голубом гусарском мундире. Он вёл под руку слегка располневшую красавицу, которую не портил даже длинноватый нос.
«Она лишь на год старше моей Мани…» – пронеслось в голове цесаревича.
Александр II оглядел приглашённых, видимо довольный тем, что собрались все без исключения. Он встретился долгим взглядом с наследником, и тот медленно поклонился княгине. Мария Фёдоровна принялась разглядывать узор на тарелке севрского фарфора.
Между тем император с супругой обошёл всех присутствующих, и Юрьевская вежливо отвечала на приветствия. Затем она непринуждённо опустилась рядом с царём в кресло покойной императрицы. С лица её, в лучистом сиянии светлых волос, не сходило, однако, выражение грусти и смущения. Снова оцепенение охватило всю семью. Великий князь Николай Николаевич уронил салфетку.
Наступило неловкое молчание.
Незадолго до этого дядя Низи был отставлен от командования гвардией, которое Александр II передал цесаревичу. «Не может простить ему многое, в том числе и Числову, – думал Александр Александрович. – Искоренение разврата при дворе совершенно необходимо. Но воистину: врачуя – исцелись сам!»
Он вспомнил, как в начале этого, 1880 года отец выслал из Петербурга графиню Гендрикову, одну из своих прежних – и многочисленных! – любовниц. Она начала ему надоедать, написала, говорят, предерзкое письмо, которое, ничего не зная о его содержании, передал государю шеф жандармов Дрентельн. Эта Гендрикова повсюду публично ругала императора, говорила, что он «La vieux mine»[109]. И в двадцать четыре часа её попросили убраться подобру-поздорову…
«И вот эта Юрьевская… Уже не любовница, не фаворитка, а жена! Долгие годы – жена при живой императрице! Царь-двоежёнец! Папá, папá! Впрочем, Бог ему судия! Не нам, не нам винить его, – повторял цесаревич. – Как сказано в Евангелии, не суди, да не судим будеши…»
Арапы в красных камзолах (отсюда и произошло название столовой) разносили блюда. Император поднялся с бокалом шампанского:
– Пгошу выпить здоговье моей супгуги Екатегины Михайловны, светлейшей княгини Югьевской!..
Все покорно поднялись. Государь тихо, но внятно сказал жене:
– О, как долго я ждал этого дня! Четыгнадцать лет! Что за пытка! Я не мог её больше выносить! У меня всё вгемя было такое чувство, что сегдце не выдегжит более этой тяжести…
Романовы мрачно переглядывались, но никто не произнёс ни слова. Досужие дворцовые лакеи давно уже предали огласке всё, что произошло накануне. Знал об этом не понаслышке и наследник.
Ровно через месяц после кончины Марии Александровны император как-то, приобняв княжну Долгорукую, спокойно произнёс:
– Я гешил в воскгесенье шестого июля, когда кончится Петговский пост, обвенчаться с тобой пегед Богом…
Даже самые приближённые и преданные ему лица – граф Адлерберг и генерал Рылеев – узнали об этом только за три дня до венчания, а придворный священник отец Никольский был извещён лишь в последний момент.
Когда Александр II объявил о своём решении графу Адлербергу, тот изменился в лице.
– Что с тобой, голубчик? – осведомился император.
– То, о чём вы мне сообщили, ваше величество, чрезвычайно серьёзно. Нельзя ли было бы несколько отсрочить? – сконфуженно пробормотал министр двора.
– Нет, Александг Владимигович! Нельзя! – резко возразил император. – Я жду уже четыгнадцать лет. Четыгнадцать лет тому назад я дал слово! Я не буду ждать долее ни одного дня! Я обязан сделать это, тем более что у меня от княжны есть дети…
Он помолчал и уже тихо и грустно добавил:
– Надо тогопиться… Кто может погучиться, что меня не убьют даже сегодня…
Адлерберг набрался храбрости:
– Сообщили ли вы, ваше величество, об этом решении его императорскому высочеству наследнику-цесаревичу?
– Нет. Да он и в отъезде. Я скажу ему, когда он вегнётся, недели чегез две. Это не так спешно…
– Ваше величество, – взмолился Адлерберг, – он будет очень обижен этим… прошу вас, подождите его возвращения…
– Нет, дгуг мой, – сухо отпарировал император. – Я госудагь и единственный судия своим поступкам.
Само венчание происходило тайно – император, словно тать, прятался от всех. Даже генерал Ребиндер, комендант царской квартиры, благодаря своему статусу имевший право входить во все покои, пребывал в полнейшем неведении.
В маленькой комнатке Царскосельского дворца, выходящей окнами во двор, без мебели, был установлен походный алтарь – простой стол с двумя свечами, крестом, Евангелием и обручальными кольцами. Роль шаферов исполняли генерал-адъютант граф Баранов и Рылеев – они держали венцы. За ними стояли лейб-фрейлина Шувалова и граф Адлерберг.
В тишине протоиерей трижды повторил торжественные слова венчания: