— Это было всего лишь умолчание. Грешок, не заслуживающий вечного проклятия.
— Я не грожу вам проклятием, дорогой мой. К сожалению, я не обладаю такой властью, пока, во всяком случае... Но я хотел бы сделать вам, скажем так, небольшое предупреждение на случай нового провала. Я знаком с одним человеком, он мастерски владеет молотком. Вам будет очень больно, когда он размозжит вам коленные чашечки. Вы больше никогда не сможете ходить, но, в конце концов, это не самое главное. Вы ведь сможете служить мне и дальше, сидя в инвалидной коляске? Я ясно выразился?
— Вполне. — Голос в трубке зазвучал глуше. — Не беспокойтесь, я все исправлю.
— Очень на это рассчитываю. Даю вам еще два дня на реабилитацию. А не справитесь — бегите без оглядки. У меня есть связи во всем мире. И я разыщу вас даже в глуши амазонских джунглей.
Он помолчал. Ему хотелось, чтобы собеседник до конца осознал, что с ним не шутят.
— Два дня. И действовать вы должны в одиночку.
— Не волнуйтесь. Этого мне вполне хватит. Вы по-прежнему хотите, чтобы я убрал Кантора?
Мужчина погладил распятие, лежавшее перед ним на столике, как делал каждый раз, когда ему предстояло принять важное решение. Он никак не предполагал, что его агента может постичь такая неудача. Ведь тот обладал всеми качествами наемного убийцы: отличные физические данные в сочетании с полным отсутствием совести и прекрасным владением всеми техниками боевых искусств. С его ответственным отношением к делу и уникальной приспособляемостью он был совершенным орудием смерти.
Вряд ли этот Кантор стоит того, чтобы он, в своем стремлении убить его, рисковал еще одним подручным. Но, оставаясь живым, Кантор потенциально опасен. Если он все поймет, ущерб будет невозместимым. А парень он, судя по всему, умный, весь в отца. Рано или поздно один из них догадается, в чем дело.
— Я не могу принять решение, — признался он наконец. — Что вы об этом думаете?
— До сих пор никто не понял, что именно мы искали в галерее. Если он умрет, полиция может задуматься над тем, каковы наши истинные цели.
— Вы правы. Может быть, разумнее попытаться убедить Кантора, чтобы он сам мне это принес. К счастью, я предусмотрителен. Я уже начал небольшую операцию, которая должна навести его на такую мысль. Пару дней назад я встречался с одним из наших друзей в правительстве. Как вы думаете, насколько Кантор любит своего отца?
Собеседник сразу же понял, что скрывается за этим вопросом.
— Замечательно придумано. Вы не перестаете удивлять меня.
— Избавьте меня от вашей лести. У вас есть два дня, чтобы навести порядок, а потом возвращайтесь сюда. Кое-кто не должен разговаривать с полицией. Вы понимаете, о ком я?
— Конечно. Это будет проще, чем с Кантором.
— Отлично. И вот еще, последнее: я советую вам больше меня не разочаровывать. Вы очень дорого заплатите за это, а вы знаете, как мне ненавистно насилие. Не вынуждайте меня поступать наперекор себе.
Не утруждась прощанием с собеседником, мужчина положил трубку. Эта неудача подействовала на него угнетающе.
Он нажал кнопку, спрятанную под мраморной столешницей. Дверь тут же распахнулась, и невозмутимый мажордом поставил перед ним чашку с густой темной жидкостью.
Кофе похож на жизнь — такой же непроницаемо черный. И, как и жизнь, кофе не терпит подделок. Если его правильно приготовить, это будет восхитительный нектар. Но достаточно допустить малейшую ошибку в дозировке, и он утратит всякий вкус или, наоборот, станет чудовищно горьким. Мужчина осушил чашку одним глотком, поставил ее обратно на стол и кончиками пальцев потер виски. С каждым часом его возможности таяли.
Никогда прежде он не чувствовал, что время так безжалостно.
28
Кофе растекся по паркету темной лужей. Отец даже не посмотрел на нее. Он по-прежнему не отводил взгляда от компьютера.
Моим первым побуждением было броситься к телефону: я решил, что у него начался приступ. Но он остановил меня прежде, чем я успел набрать номер неотложки.
— Нет, Алекс, я в порядке.
— Точно? — настаивал я.
— Если я говорю, можешь мне верить.
— Значит, дело в этом человеке? Кто это?
Отец ответил не сразу. Казалось, он колебался, а потом едва заметно покачал головой.
— Призрак... — прошептал он. — Призрак, вернувшийся из ада. Я думал, он мертв.
— Ну, теперь, благодаря Лоле, мы можем быть в этом уверены, — как обычно, непринужденно вмешался в разговор Дмитрий. — И откуда вы его знаете, этого сукина сына?
— Подождите минуточку, — сказал отец. — Я вам что-то покажу. Сейчас вернусь.
Он вышел из комнаты и пошел к себе в спальню. Мы слышали, как он рылся в шкафу, где хранились его личные вещи. Потом он вернулся и поставил перед нами обувную коробку.
— В этой коробке лежит все, что мне удалось тогда спасти. Много раз я собирался это выбросить.
Не переставая говорить, он разрезал бечевку, которой была перевязана коробка, и снял крышку. Мы увидели стопку пожелтевших бумаг. Сверху лежала вырезка из газеты, где крупными буквами было набрано имя моей матери, а за ним следовали слова «террористка» и «варварство». Я отвернулся, чтобы не видеть этого беспощадно жестокого приговора.
Но содрогнуться меня заставили не обвинения в адрес матери, не их чудовищность, а ужас, стоявший за ними. Мало того, что мать оставила меня сиротой, она еще и убила самым гнусным образом двадцать человек, в том числе двух детей моложе десяти лет.
Одиннадцати повезло: они умерли на месте, от ударной волны или от осколков металла, разлетавшихся во все стороны. Еще девять человек отдали Богу душу после долгой агонии на больничной койке.
В радиусе десяти метров вокруг моей матери не выжил никто. Большинство пассажиров лишились одной или двух конечностей, их потом находили в обломках автобуса. Многие были обезглавлены.
Судебно-медицинские эксперты насчитали в среднем по пятнадцать ран на каждом теле. Некоторые трупы даже не предъявлялись для опознания близким, сразу после аутопсии их положили в герметично закрытые гробы.
Взрывное устройство состояло из фунта динамита, обложенного сотнями гвоздей и болтов. Конструкция детонатора поражала своей простотой: купленный в лавке будильник был установлен на такое время, чтобы бомба сработала в час пик. Продавец отлично помнил женщину, купившую у него этот будильник накануне взрыва: ее приметы совпадали с приметами моей матери.
Я видел фотографии изуродованного взрывом автобуса. Он лежал посередине шоссе, словно вскрытый огромным консервным ножом. На следующий день после теракта все европейские газеты перепечатали один из тех снимков на первой полосе. Он стал символом недопустимого задолго до того, как кто-то запечатлел на фотографиях тела, летящие с верхних этажей Всемирного торгового центра.
И все это устроила моя собственная мать! Меня родила одна из самых страшных убийц, когда-либо существовавших в Италии. Даже в кровавом контексте «свинцовых лет» ее поступок казался верхом абсурда и ужаса. Ничто не могло оправдать его — ни ее собственные политические убеждения, ни репрессии, чинимые противоборствующей стороной.
Моя мать была чудовищем, а я унаследовал ее гены. Ее безумие тайно жило во мне. Оно не оставляло меня. Оно сопровождало меня всю мою жизнь, готовое пробудиться в любой момент, независимо от моего желания.
Я рос со смутной уверенностью в том, что все время хожу по лезвию бритвы. Я выстроил свой мир вокруг этой мысли. Она не отпускала меня ни на секунду, хотя внешне я производил впечатление идеального подростка, отличного ученика днем и примерного сына вечером. Перед всеми я старался выглядеть уравновешенным и уверенным в себе, но внутренне постоянно находился на грани срыва.
Это никого не волновало. В любом случае мне никогда и в голову не приходило поговорить об этом с кем бы то ни было, даже с отцом. Тем более с отцом.
Когда мне было двенадцать лет, я случайно нашел в его книжном шкафу книгу о Гойе. Отец заложил страницу с репродукцией одной из «Черных картин», которые художник написал для своего дома в Кинта-дель-Сордо — теперь они находятся в одном из залов мадридского Прадо. Четырнадцать полотен, созданных в самое мрачное время жизни Гойи. Четырнадцать воплощений абсолютной жестокости.