Она замолчала в ожидании какого-нибудь ответа, но я был придавлен усталостью, и у меня не было ни сил, ни желания говорить.
– Я здесь задыхаюсь, – добавила она, обводя взглядом гостиную. – Эти две комнатки – тюрьма, и больше мне здесь не вынести. Я ведь знаю свой предел. Меня убивает вся эта рутина, серость. И я не желаю прожить так остаток своей жизни. Вот тебя это устраивает, ты вполне доволен – и слава богу! Но я-то другая, я не умею довольствоваться малым и приспосабливаться. И не хочу. Понимаешь, я не готова провести те годы, что у меня еще есть, рядом с тобой – только из жалости. Прости за прямоту. Лучше тебе знать правду. И лучше тебе с ней смириться, Рикардо.
– Кто он? – спросил я, когда она снова замолчала. – Ты можешь по крайней мере сообщить, к кому на сей раз уходишь?
– А ты что, собираешься закатить сцену ревности? – ответила она с негодованием. И язвительно напомнила: – Я ведь женщина свободная, Рикардито. Мы поженились исключительно ради того, чтобы я получила настоящие документы. Не вздумай требовать от меня каких-нибудь отчетов.
Она хорохорилась и наскакивала на меня, как молодой петушок. А я вдруг понял: к чувству усталости прибавилось ощущение, что все это выглядит смешно. Она права: мы уже слишком стары для подобных сцен.
– Как я вижу, ты все уже решила, и нам, собственно, не о чем больше говорить, – перебил я скверную девчонку, поднимаясь на ноги. – Пойду прогуляюсь, а ты тем временем спокойно собирай чемоданы.
– Все уже собрано, – ответила она с тем же вызовом.
Я пожалел, что она не ушла, как обычно уходила прежде, оставив короткую записку. Я повернул к двери и услышал за спиной слова, которые она постаралась произнести примирительным тоном:
– И еще я хочу, чтобы ты знал… На всякий случай. Я не собираюсь требовать ничего, на что могла бы претендовать в качестве твоей жены. Ничего.
«Очень любезно с твоей стороны! – подумал я, медленно закрывая за собой дверь. – Хотя единственное, на что ты могла бы претендовать, это долги и заложенная квартира, которую при нынешних обстоятельствах у меня не сегодня-завтра отберут». На улице накрапывал дождик. Зонта не было, и я спрятался в кафе на углу, где просидел довольно долго, колдуя над чашкой чая, который успел остыть и сделался совершенно безвкусным. По правде говоря, было в скверной девчонке что-то такое, что не могло не вызывать восхищения. По сходным причинам мы восхищаемся каким-нибудь отлично выполненным творением, хотя по сути своей оно порочно и аморально. Она одержала очередную победу и сделала это вполне расчетливо – ради того, чтобы снова начать восхождение по ступеням социальной и финансовой лестницы и в результате обрести внутреннюю уверенность, а заодно и выбраться из двух комнатенок на улице Жозефа Гранье. И вот, не моргнув глазом, решила съехать отсюда, а меня – меня отшвырнуть в сторону. Кто же, интересно, этот новый счастливец? Кто-нибудь из тех, с кем она познакомилась благодаря службе у Мартины – на конгрессе, конференции или семейном торжестве, которые помогает устраивать. Видно, удалось-таки кого-то соблазнить. А почему бы и нет? Она отлично выглядит… Но, как ни крути, ей уже за пятьдесят. Chapeau! Скорее всего, окрутила старичка, которого, чего доброго, угробит своими ласками, чтобы заполучить наследство, как героиня «Баламутки» Бальзака? Когда небо расчистилось, я, стараясь убить время, несколько раз обошел вокруг Военной школы.
Домой я вернулся около одиннадцати, скверная девчонка уже отбыла, оставив ключи в гостиной. Она забрала все свои вещи, упаковав их в пару имевшихся у нас чемоданов. Все старое и ненужное выбросила: тапочки, нижние юбки, пеньюар, несколько пар чулок, блузки, а также кучу баночек из-под кремов и всякой косметики. Но франки, которые мы хранили во встроенном в шкаф маленьком сейфе, не тронула.
Кто же это? Может, познакомилась с кем-то в спортивном зале на проспекте Монтеня? Заведение дорогое, и туда наведываются, чтобы спустить лишние килограммы, богатенькие старички, которые способны обеспечить ей более веселую и комфортную жизнь. Я понимал одно: сейчас для меня нет ничего хуже, чем перебирать такого рода версии и догадки. Чтобы не потерять рассудок, надо побыстрее забыть ее. Потому что на сей раз мы, конечно же, расстались навсегда. Конец истории нашей любви. Но разве можно назвать историей любви эту шутовскую комедию длиной в тридцать с лишним лет, Рикардито?
В следующие дни и недели мне как-то удавалось отгонять мысли о ней, потому что я был занят поиском работы. При этом я чувствовал себя мешком, набитым костями и мускулами, где не осталось места для души. Работа была нужна срочно – для погашения долгов и на повседневные расходы, а еще потому, что я знал: нет лучшего способа пережить невзгоды, чем с головой окунуться в какое-нибудь дело.
На протяжении двух месяцев мне доставались лишь самые невыгодные заказы. Наконец позвонили из ЮНЕСКО с предложением заменить кого-то на международной конференции по авторским правам. Я несколько дней страдал невралгией, что сам объяснял результатом душевных терзаний и плохим сном. Боролся я с ней принимая анальгетики, как посоветовал аптекарь из угловой аптеки. Я включился в работу конференции – и потерпел полное фиаско. Из-за невралгии я не мог должным образом выполнять свои обязанности, и через два дня пришлось честно объяснять шефу отдела переводов, что со мной происходит. Врач из страховой компании нашел у меня отит и направил к специалисту. Много часов я просидел в очереди в больнице Сальпетриер и еще не раз возвращался туда, прежде чем попал на консультацию к оториноларингологу доктору Пено. Тот подтвердил диагноз и вылечил воспаление за неделю. Однако невралгия и головокружения не проходили, и я обратился к другому врачу – терапевту из той же больницы. По его рекомендации я прошел полное обследование, включая ядерный магнитный резонанс. У меня осталось крайне неприятное воспоминание о тех тридцати или даже сорока минутах, что довелось провести в металлической трубе, словно заживо погребенным и неподвижным, как мумия, жутко страдая от шквала оглушающих шумов.
Резонанс установил, что я перенес микроинсульт. Это было причиной невралгии и головокружения. Ничего опасного, вернее, опасность уже миновала. Впредь мне надо беречь себя, делать специальные упражнения, соблюдать диету, следить за давлением, по возможности избегать алкоголя, вести спокойную жизнь. «Режим как у пенсионера», – написал доктор. По всей видимости, количество работы придется сократить, по крайней мере надо дождаться, пока восстановятся память и способность концентрироваться.
К счастью для меня, в Париж на месяц приехали Гравоски, на сей раз вместе с Илалем. Он заметно подрос, а по манере говорить и одеваться стал настоящим маленьким гринго. Когда я объяснил, что мы со скверной девчонкой разошлись, он с грустью заметил: «Так вот почему с некоторых пор она не отвечает на мои письма».
Присутствие верных друзей оказалось как нельзя кстати. Мы болтали, шутили, ходили вместе ужинать, в кино, и это в какой-то мере вернуло мне вкус к жизни. Однажды вечером, когда мы пили пиво на террасе бистро на бульваре Распай, Элена вдруг сказала:
– Эта сумасшедшая чуть не свела тебя в могилу, Рикардо. А ведь тогда она со всеми своими безумствами пришлась мне очень даже по душе. Но вот этого я ей никогда не прощу. И запрещаю тебе снова мириться с ней.
– Ни за что на свете, – пообещал я. – Урок пошел мне на пользу. К тому же я теперь настоящая развалина, и вряд ли ей захочется вновь вторгаться в мою жизнь.
– Неужели любовные горести вызывают апоплексические удары? – спросил Симон. – Что за романтический бред?
– Вот речь бездушного бельгийца, – отозвалась Элена. – Рикардо не такой, как ты. Он романтик, человек, умеющий чувствовать. Она его доконала своей последней выходкой. Нет, никогда ей этого не прощу, клянусь чем хотите. И надеюсь, что ты, Рикардо, не будешь тряпкой и не побежишь за ней следом, как собачка, если она вздумает опять тебя поманить, чтобы ты помог ей выпутаться из очередной авантюры.