Сегодня праздник св. Фомы, прошептал он, того, что усомнился в ранах Христовых.
На следующий день я сложил вещи в прочную холщовую сумку, спрятав туда же и картину. Несмотря на это, она неотступно занимала мои мысли; при каждом взгляде на нее, мужчина, казалось, походил на меня всё больше. После одной особенно неприятной ночи, когда собачка с картины вылезла из сумки и попыталась укусить меня за ногу, я решил избавиться от своего с трудом добытого трофея. В то утро мы уходили из Памплоны. Сумку с картиной я оставил в нише винного погреба.
Прибыв к месту назначения, в Сан-Эставан, мы встали на постой в ризнице церкви, посвященной Иоанну Крестителю. В углу уже стояла холщовая сумка. Я знал и не открывая, что картина внутри. Как бы то ни было, я открыл ее. На лице мужчины, который был мной, и всё же не мной, казалось, застыла сардоническая усмешка. Я попросил у О'Флаэрти совета. Он мог лишь предположить, что если молитва св. Антонию Падуанскому хорошо действует при поиске утраченного, то, возможно, в моем случае поможет кощунство в его адрес. Я пытался, но безуспешно; очевидно, мне не хватало должной веры.
Испробовал я и другие способы. Набив сумку камнями, я утопил ее в речке Бидассоа. Мы прошли маршем до местечка Лесака, где были расквартированы в крипте разрушенного монастыря. Картину я нашел на надгробии одного испанского графа. Какое-то время я лелеял мечту привязать ее к жерлу пушки и разнести вдребезги, но испугался, что, исполнив задуманное, убью и себя. Так я смирился с ее неизменным присутствием.
Шло время. Постепенно я стал думать о картине, как о спутнице жизни в нежеланном, но сносном браке. Нередко я нарочно оставлял ее, зная наверняка, что она встретит меня на следующей квартире. Более того, я смотрел на это как на гарантию своего успешного командования и залог будущей жизни: где бы ни была картина, там непременно окажусь и я.
Мы перешли Пиренеи близ славного городка Сен-Жан-де-Люз и расквартировались в замке Арканг. 9 ноября, в день Феодора Новобранца, покровителя военных, мы вступили в бой с французами. Схватка ничего не решила, и все же война была фактически закончена. В наступившем году мы продвинулись до Тулузы, Пьяченцы и Бордо, откуда отплыли наконец к английским берегам в день памяти Оливера Планкета, 1 июля 1814 года.
97. БЕЛЫЙ ЛЕН
Обосновавшись в казармах Дувра, наши люди быстро забыли тяготы Пиренейской кампании. Мир им наскучил, они рвались к новым подвигам; томиться им долго не пришлось. В марте 1815 года до Лондона дошли вести, что Наполеон освободился из заточения на Эльбе и дерзко вошел в Париж, где перегруппировал свои силы. 4 мая, в праздник св. Флориана Австрийского, мы получили приказ отплыть в Остенде, до которого благополучно добрались. Оттуда мы направились в Брюгге и вошли в город 7 мая, в день памяти св. Домициана Маастрихтского, призываемого против драконов.
Брюгге — город теней. Во все часы здесь угрюмо звонят колокола, и эхо дрожью отзывается в стоячих каналах. В этом городе отражений в высоких окнах бюргерских домов видится прошлое. Нам с О'Флаэрти достались превосходные комнаты на рю де ла Мэн д'Ор. Я уже довольно давно не смотрел на картину. Вынув из чехла, я разглядывал ее — как давнего знакомого, и все же с трепетом — и тут консьерж, помогавший нам вносить вещи, вдруг задохнулся от удивления.
Так я узнал, что картина вернулась домой, поскольку подписавший ее Йоханнес де Эйк, по словам консьержа, в 1434 году проживал на этой самой улице.
В ту ночь в мои сны впервые вошла дама с картины. Я проснулся совершенно обессилевший. На следующее утро мы отбывали в Гент, я наскоро уложил вещи, и мы отправились по каналу. Стоял туман. Мимо нас проплывали плоские равнины; казалось, мы балансируем на неподвижной границе, за которой простирается неоткрытое царство. Когда мы прибыли, первым делом я достал свою холщовую сумку. Она обмякла у меня в руках. Картины де Эйка там не было.
Я почувствовал, что сама душа покинула меня. Но что мне было делать? Вернуться я не мог: я был солдат, а слухи о приближении Наполеона ходили всё упорней. На следующий день мы получили приказ выдвигаться к Брюсселю; там я (вернее, тень меня прежнего) остался на несколько недель, выполняя каждодневные обязанности, как сомнамбула. Затем, 18 июня, в праздник мучеников-близнецов Марка и Марцеллиана, пришел приказ встретить Наполеона у деревни Ватерлоо. Страха я не чувствовал, ибо тело мое мне не принадлежало.
О'Флаэрти, сражавшемуся бок о бок со мной, снесло голову картечью. Мне самому пушечное ядро оторвало правую ногу. Как я потом узнал, рана была так плоха, что меня целых восемь дней нельзя было трогать. То, что я выжил, говорили, — чистое чудо. Может, и так, ведь, пока я лежал, мне явилась дама с картины и перевязала культю своим льняным покрывалом. Прибыв на поправку в Брюссель, я был помещен в комнату, где висела картина: мужчина и женщина стоят, соединив руки. Де Эйк вернулся ко мне — или это я был возвращен ему.
Что касается остального, я буду краток. Теперь пара с картины преследовала меня настойчивей прежнего, ведь я был обязан им жизнью. Взамен они требовали разыскать своих близнецов, находившихся, по их словам, в Ирландии. Любопытно: хоть я и знал, что говорят они на французском или на фламандском — языках, мне по большей части не понятных, — внутренним слухом я слышал их речь как английскую. Я выехал в Ирландию 20 августа 1815 года, в день памяти Бернара Клервоского, святого-покровителя пчел.
Несколько месяцев я скитался по стране, пока не оказался в окрестностях Каслморна. Пара стала проявлять чрезвычайное волнение, и я понял, что близок к цели. Я представился леди Морн; мое общество не было ей неприятно, и 7 декабря, в праздник св. Амвросия, покровителя пчеловодов, меня провели в эту прихожую, где я и встретил картину-близнеца.
98. СМИРНА
Но картина всё не отпускала меня, продолжал полковник Хей. Пара теперь выдвинула другое условие, которое я услышал в виде стихов, вот они:
Не изменить судьбы твоей,
Пока не встретишь трех детей:
Те в красном, эта в голубом
Сейчас, и Прежде, и Потом[70].
Вот моя история, подытожил полковник Хей. Как с ней связаны вы?
Метерлинк поднял руку.
Одно очевидно, сэр, сказал он. Все мы вовлечены в историю с Чаем из трилистника и "Двойным портретом", который можно описать как устройство трансляции. Слово «трансляция» я употребляю в соответствии с его латинской этимологией, а именно "перемещение или переведение из одного места или состояния в другое". Отсюда перенесение святых мощей с места упокоения на посвященный им алтарь или даже кража их из одной церкви священниками другой тоже называется «трансляцией». Но прежде чем мы будем развивать эту тему далее — где ван Эйк, добытый вами у Витории, а где второй?
Полковник Хей взглянул на картины.
Боже милостивый! вскричал он. Я не могу их различить!
Он вытащил карманное зеркальце и посмотрелся в него.
Я снова стал собой! воскликнул Хей.
Всё это замечательно, сухо сказал Метерлинк. Тем не менее такое положение дел ставит перед нами определенную проблему, поскольку мы прибыли в эту комнату посредством одного устройства, теперь же у нас их два. Как человек военный, вы должны с пониманием отнестись к тому, что мы не можем сообщить вам подробностей нашей миссии, так как она носит сугубо секретный характер. Можем лишь сказать, что нам полагалось быть в Брюгге в 1434 году, а не в графстве Даун в 1817-м.
Похоже, вы затерялись при «трансляции», пробормотал полковник Хей. Но, если говорить серьезно, вы забываете одну вещь. После того, как я завладел картиной и моя связь с ней начала углубляться, я чем далее, тем более учился полагаться на календарь святых, как указывал мне бедняга О'Флаэрти упокой Господи его душу! — ибо это своего рода универсальная шкала времени, на которой будущее всегда обозначено прошлым. Недаром исповедник леди Морн, преподобный Игнатий Дойл из Общества Иисуса, ввел меня в тонкости философии Бл. Августина и намекнул, что вскоре я буду готов к принятию в лоно Единой, Святой, Вселенской и Апостольской Римской Церкви. Как вы помните, я уже говорил, что сегодня праздник Богоявления, иными словами, трех странствующих волхвов: Каспара, Бальтазара и Мельхиора. Это воистину памятный день. Позвольте напомнить вам вторую главу из Матфея, где они приносят Младенцу-Иисусу дары: золото, ладан и смирну. А затем, "получивши во сне откровение не возвращаться к Ироду, иным путем отошли в страну свою".