94. ИМПЕРАТОРСКАЯ ЛАЗУРЬ
Прямо перед нами, над богато украшенным мраморным камином, висели два идентичных экземпляра "Двойного портрета Арнольфини". В кресле у пустого очага спал одноногий курносый человек лет сорока, одетый по моде времен регентства. На столике перед ним стояли наполовину опорожненная бутылка бренди и стакан. Свет шел из единственного высокого окна. За ним безошибочно узнавались очертания Морнских гор.
Вздрогнув, мужчина проснулся. Увидев нас, он побледнел, и в глазах его появилось странное выражение.
Вы те самые трое? спросил он. Меня освободят?
Ну, нас, конечно, трое, ответила Береника. Но, честно говоря, мы понятия не имеем, что мы здесь делаем, где именно оказались и даже какой сейчас год. Может быть, вы нас просветите?
Дрожащей рукой мужчина налил себе бренди и выпил одним махом.
Посмотрите на эти два портрета, сказал он. Вы не находите в них ничего примечательного?
Ну, они, разумеется, одинаковые, ответила Береника.
Мужчина достал из кармашка жилетки зеркальце, посмотрелся в него, потом взглянул на портреты и печально покачал головой.
Вы так думаете? Возможно, вам следует выслушать мой рассказ. Не угодно ли?
Мы кивнули в знак согласия. Мужчина налил себе еще бренди и начал.
Я — полковник Джеймс Хей и до недавнего времени командовал 16-м Драгунским полком армии Веллингтона. Сегодня праздник Богоявления, лета Господня 1817-го, мы находимся в графстве Даун, в Каслморне, резиденции леди Морн, которой я глубоко благодарен за предоставленную квартиру. История моя берет начало 21 июня 1813 года, в день, когда в битве при Витории, что в области Наварра, наши войска наголову разбили армию Жозефа Бонапарта, бывшего тогда королем неаполитанским и испанским. 23-го числа несколько солдат моего полка перехватили повозку, синяя имперская окраска которой выдавала в ней транспорт самого Жозефа. К тому времени как подоспели я и несколько моих офицеров, наши люди слишком увлеклись ящиками со спиртным, чтобы обращать внимание на прочее ее содержимое. Главным их трофеем оказался попугай в клетке, которого они окрестили Виторией. Попугай, надо заметить, попался сметливый, поскольку уже пытался выговорить свое новое имя, к полному восторгу собравшихся.
Мы реквизировали три больших сундука разного добра и тем же вечером, став на постой в разрушенном аббатстве, разыграли добычу в карты. Я помню пару дуэльных пистолетов, украшенных серебряной чеканкой, четыре или пять великолепных сабель, золотой обеденный сервиз, шкатулки с драгоценностями, походную библиотечку (большую часть которой мы спалили) и несколько икон, чьи сюжеты мне ни о чем не говорили, но щедро украшенные оклады стоили целое состояние. Кроме них было еще несколько картин разного размера, завернутых в красный шелк.
Я не слишком хорошо разбираюсь в папских распорядках, но был среди нас один чудной ирландец, лейтенант Патрик О'Флаэрти, он-то и сообщил компании, что нынче канун дня Иоанна Предтечи — чрезвычайно благоприятная дата. Он принялся рассказывать, как голову Иоанна Крестителя по требованию плясуньи Саломеи преподнесли ей на блюде. По ходу рассказа он представлял в лицах то Ирода, то Саломею, выделывая замечательные курбеты, a piece de resistance[69] был, когда он ухитрился с помощью большого золотого блюда изобразить голову Иоанна.
У их народа, как он сказал, есть обычай отмечать вечер 23 июня курением некоей смеси под названием Чай из трилистника; не окажем ли мы ему честь раскурить ее с ним, исключительно в медицинских целях?
95. КРАСНЫЙ ШЕЛК
Все мы были уже навеселе, усидев бутылку-другую бонапартовского бренди, и с радостью приняли его предложение. Без лишних слов ирландец достал жестяную лакированную табакерочку и глиняную трубку и раскурил ее. Сделав несколько глубоких затяжек, он передал трубку своему соседу, который в свою очередь сделал то же самое.
К тому времени мы развернули картины и поставили их рядком, прислонив к стене, чтобы лучше рассмотреть, хотя, положа руку на сердце, для таких ценителей, как мы с однополчанами, картина с лошадью красивей, чем картина без лошади. Среди них была и одна из тех, что вы видите здесь. Поначалу я едва взглянул на нее, но когда пришла моя очередь затянуться зельем О' Флаэрти, она полностью захватила мое внимание. И чем дольше я смотрел, тем явственнее чувствовал, что могу войти внутрь; меня завораживало то, что может открыться за окном.
Мы начали играть. Не буду утомлять вас тонкостями экарте, но это была лучшая игра в моей жизни, я и сейчас словно вижу каждую карту, пришедшую мне в руки в ту ночь. И могу поклясться, я видел карты всех остальных — по отражениям в глазах. Право первого выбора выпало мне: вместо драгоценных камней или оружия я выбрал картину. Поставив ее в ногах своей импровизированной постели, я лег и закрыл глаза.
Какое-то время я колебался на границе сна и яви. Мне по-прежнему слышались выстрелы и взрывы, вопли раненых, и виделся дым орудий, застилающий красную землю Испании. В мозгу возник образ человека, лежащего головой на куче яблок, подтянув колени к подбородку и широко раскрыв глаза, и словно изучающего голову француза, которая, оторванная начисто, валялась у того на коленях.
Я открыл глаза, чтобы прогнать это неприятное видение. Оказалось, что я смотрю прямо в картину. Ее краски сияли, как самоцветы, и мысль, что я заполучил ценнейшую добычу из сокровищницы короля Жозефа, доставила мне удовлетворение. Здесь были довольство и достаток. Я видел, как лежу в огромной алой постели или рву спелые вишни в саду за окном. Потом я буду гулять по рыночным площадям тихого городка, а после — возвращаться в эту спальню, где всё принадлежит мне.
И тогда сама душа моя вошла в картину, я стал мужчиной с картины и глядел с нее на себя. И пока я смотрел, черты того, кто лежал на соломенном тюфяке в разрушенном испанском аббатстве, стали меняться. Лицо удлинилось и побледнело, ноздри расширились, как у лошади, веки опустились. Передо мной была голова мужчины с картины.
Заиграли побудку, и я проснулся. Когда я посмотрел на картину, мне почудилось, что выражение лица мужчины едва заметно изменилось. Тем же утром, когда я брился, мое собственное лицо показалось мне необычно вытянутым и бледным. Рука моя дрогнула, и я порезал верхнюю губу. Взглянув на картину, я явственно увидел на соответствующем месте струйку крови.
О'Флаэрти, крикнул я, иди посмотри!
Пришел О'Флаэрти и поглядел на картину.
Что тут у тебя? спросил он.
Смотри! Кровь!
О'Флаэрти взглянул на меня с насмешкой.
Кровь, как же! воскликнул он, послюнил палец и снял с картины нитку красного шелка.
Чая из трилистника больше не получишь, сказал он и вышел, посмеиваясь.
96. БОРДОВЫЙ
В скором времени картина начала представать в своем истинном цвете. 1 июля — это был, как сообщил мне О'Флаэрти, день памяти Оливера Планкета, чья бальзамированная голова хранится в папистской церкви в Дрозде, — нас посетил Веллингтон, желавший обсудить с нами дальнейшее преследование отступавших французов. Наша квартира располагалась в винном погребе в Памплоне, и картину я поставил, прислонив к импровизированному столу.
Поразительное сходство, Хей, сказал герцог. Фамильная реликвия?
Я пролепетал, что приобрел картину совсем недавно.
Веллингтон приподнял бровь и ушел разрабатывать стратегию.
3 июля я снова порезался при бритье; и вновь на подбородке мужчины с картины появилась царапина. Я тщательно осмотрел ее, прежде чем позвать О' Флаэрти, который попытался снять очередную, по его мнению, шелковую нитку. Но едва коснувшись пятнышка, он отшатнулся, как ужаленный, зажимая указательный палец. Палец сильно кровоточил. Увидев это, ирландец побледнел.