На этой мании величия г. Иванов-Разумник[237] построил, как известно, целую философию истории. Русская интеллигенция, как несословная, неклассовая, чисто-идейная, священным пламенем пламенеющая группа, оказывается у него главной пружиной исторического развития; она ведет великую тяжбу с «этическим мещанством», завоевывает новые духовные миры, которые частично, в розницу, ассимилируются мещанством, – она ни на чем не успокаивается и со странническим посохом в руках идет все дальше и дальше – к мирам иным. И это самодовлеющее шествие интеллигенции и образует русскую историю… по Иванову-Разумнику. А г. Мережковский обещал даже, что русская интеллигенция, заручившись религиозным догматом, спасет все пять частей света от грядущего хамства. И ему верили. Где корни этого самозванного мессианизма? Где причины поразительной живучести этого интеллигентского высокомерия? Что это: отблеск высшего призвания, или просто национальная черта – хлестаковщина[238]? Нет, это только идеологическое отражение рокового проклятия старой русской истории: каратаевщины[239]. Это только дополнение к смиренности Алеши Горшка[240].
Ведь если г. Иванову-Разумнику удалось всю историю нашей общественной мысли с некоторой внешней убедительностью представить как самодовлеющую историю интеллигенции, то тут не только фальсификация истории. Разумеется, фальсификация, и притом чудовищная. Но в том-то и дело, что в этой фальсификации находит свое отражение некоторый большой и трагический факт, тяготеющий над всем развитием нашей общественности. Имя этому факту – отсталость, бедность, культурный пауперизм.
II
Что мы всесторонне бедны накопленной тысячелетней бедностью, этого нет нужды доказывать. История вытряхнула нас из своего рукава в суровых условиях и рассеяла тонким слоем по большой равнине. Никто не предлагал нам другого местожительства: пришлось тянуть лямку на отведенном участке. Азиатское нашествие – с востока, беспощадное давление более богатой Европы – с запада, поглощение государственным левиафаном чрезмерной доли народного труда, – все это не только обездоливало трудовые массы, но и иссушало источники питания господствующих классов. Отсюда медленный рост их, еле заметное отложение «культурных» наслоений над целиною социального варварства. Гнет дворянства и клерикализма русский народ чувствовал на себе никак не менее тяжко, чем народы Запада. Но того сложного и законченного быта, который вырастал в Европе на основе сословного господства, готических кружев феодализма, этого у нас не вышло, ибо не хватило жизненных материалов – просто не по карману пришлось. Мы – нация бедная. Тысячу лет жили в низеньком бревенчатом здании, где щели мохом законопачены, – ко двору ли тут мечтать о стрельчатых арках и готических вышках?
Какое жалкое, историей обделенное дворянство наше! Где его замки? Где его турниры? Крестовые походы, оруженосцы, менестрели, пажи? Любовь рыцарская? Ничего нет, хоть шаром покати. Вот разве только, что обидевшиеся из-за места Мстиславские и Трубецкие спускались под стол… Только на это и хватало сословно-рыцарской чести.
Наша дворянская бюрократия отражала на себе всю историческую мизерию нашего дворянства. Где ее великие силы и имена? На самых вершинах своих она не шла дальше третьестепенных подражаний – под герцога Альбу[241], под Кольбера[242], Тюрго[243], Меттерниха, под Бисмарка[244].
Переберите одну за другой все стороны культуры: всюду то же. Бедный Чаадаев[245] тосковал по католицизму, как по законченной религиозной культуре, которая сумела сосредоточить в своих недрах огромные умственные и нравственные силы. Задним числом он видел в католицизме великий путь человеческого развития и чувствовал себя сиротливо на проселочной дороге никонианства. Католическая Европа проделала реформацию – могущественное движение, легшее рубежом между средневековой и новой историей. Против феодально-бытового автоматизма католической церкви восстала вылупившаяся из феодальной скорлупы бюргерски-человеческая личность, стремившаяся к установлению более интимных отношений между собою и своим богом. Это была колоссального значения революция духа, подготовка нового типа человеческого, – в начале XVI века! Что может наша история хоть приблизительно противопоставить реформации? Никона[246], что ли?
А как разительно различие культурных типов, если проследить его на истории городов! Средневековый город Европы был каменной колыбелью третьего сословия. Там вся новая эпоха подготовлялась. В цехах, гильдиях, муниципалитетах, университетах с их собраниями, избраниями, процессиями, празднествами, диспутами сложились драгоценные навыки самоуправления и выросла человеческая личность, – конечно, буржуазная, но личность, а не морда, на которой любой будочник мог горох молотить. Когда третьему сословию стало тесно в старых корпорациях, ему оставалось только зародившиеся там новые отношения перенести на государство в целом. А наши – не то, что «средневековые», а хотя бы дореформенные – города? Это не ремесленно-торговые центры, а какие-то военно-дворянские наросты на теле всероссийской деревни. Роль их паразитическая. Помещики, челядь, солдаты, чиновники… Вместо самоуправления – Сквозник-Дмухановский[247] или граф Растопчин[248]. При Петре Салтыков советовал переименовать купеческие чины, т.-е. тех самых, кого Сквозник величал архиплутами и протобестиями, в баронов, патрициев и бургграфов. Патриций Колупаев и бургграф Разуваев. Такого рода бюрократический маскарад у нас в разных областях практиковался, но социальной нищеты нашей он собою не прикрывал и не скрывал. Цехи были у нас при Петре насаждены полицейским путем, но из полицейских цехов не выросло ремесленно-городской культуры. В этом характере докапиталистических русских городов коренится нищета наших буржуазно-демократических традиций, дополняющая примитивность традиций сословных.
Бедная страна Россия, бедная история наша, если оглянуться назад. Социальную безличность, рабство духа, не поднявшегося над стадностью, славянофилы хотели увековечить, как «кротость» и «смирение», лучшие цветы души славянской. Хозяйственную примитивность страны народники хотели сделать источником социальных чудес. Наконец, перед той же самой общественно-политической убогостью ползают на брюхе новоявленные субъективисты, когда историю превращают в апофеоз интеллигенции.
С XVIII столетия (да и ранее того) вся наша история развертывается под возрастающим давлением Запада. Быстрее всего «европеизация» происходит в двух сферах, все более враждебных одна другой, но одинаково «надстроечных», равно удаленных от экономически-бытовых глубин народной жизни: во-первых, в материальной технике государства, где западное давление было максимальным, а сила самобытного сопротивления – минимальной: и, во-вторых, в сознании нового, европейским же давлением созданного слоя: интеллигенции. Несравненно медленнее проникали новые влияния в национальные толщи, где царил мрак, как на дне океана, несмотря на то, что поверхность водная уже отражала лучи восходящего солнца… Интеллигенция была национальным щупальцем, продвинутым в европейскую культуру. Государство нуждается в ней и боится ее: сперва дает ей насильственную выучку, а затем держит над ее головой высоко занесенный арапник. Со времени Екатерины II интеллигенция становится во все более и более враждебное отношение к государству, к привилегированным сословиям, вообще к имущим классам. Какая под этим социальная подоплека, мы знаем: бедность, грубость и безобразие аракчеевской государственности и хлыновской общественности.
237
Иванов-Разумник – современный критик и публицист-народник (род. в 1878 г.). Его главный труд «История русской общественной мысли» рассматривает историю русской литературы как борьбу двух внеклассовых и внесословных групп – интеллигенции и мещанства. Эта борьба ведется интеллигенцией во имя «истинного индивидуализма», не приносящего личность в жертву обществу и не жертвующего обществом во имя личности: общество с точки зрения истинного индивидуализма не ограничивает, а восполняет свободную личность.
Иванову-Разумнику принадлежит работа «Об интеллигенции», посвященная дальнейшему развитию мыслей о сущности интеллигенции, и целый ряд критических работ (о Ф. Сологубе, Л. Андрееве, Л. Шестове и др.).
238
Хлестаков – главное действующее лицо знаменитой комедии Гоголя «Ревизор», мелкий петербургский чиновник, которого в глухой провинции принимают за важную особу – ревизора. Болезненно легкомысленный и хвастливый, он пользуется случаем, чтобы поважничать и поживиться за счет провинциальных дураков. В нарицательном смысле употребляется для обозначения легкомысленного и хвастливого самозванства.
239
Каратаев – одно из действующих лиц романа Л. Н. Толстого «Война и Мир», выражающее, по мысли автора, основные свойства русского народного духа – пассивную созерцательность, покорность судьбе и непротивление злу.
240
Алеша Горшок – действующее лицо посмертного рассказа Л. Н. Толстого того же названия, безответный работник, безропотно несущий непрерывный труд, безропотно отказывающийся от счастья и безропотно умирающий. Прототипом Алеши Горшка служил живший в Ясной Поляне у Л. Н. Толстого работник, о котором Т. А. Кузьминская пишет следующее: «Помощником повара и дворником был полуидиот „Алеша Горшок“, которого почему-то опоэтизировали так, что читая про него, я не узнала нашего юродивого и уродливого Алешу Горшка. Но, насколько я помню его, он был тихий, безобидный и безропотно исполняющий все, что ему приказывали». (Т. А. Кузьминская, «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне». Ч. II. Стр. 53.)
241
Герцог Альба (1508 – 1582) – испанский полководец и государственный деятель, главный начальник экспедиции, посланной испанским королем Филиппом II в Нидерланды для подавления начавшегося там восстания против испанского владычества и католической церкви. Альба, отличавшийся крайним религиозным изуверством и национальной нетерпимостью, подавил восстание с необычайной жестокостью, чем вызвал крайнее ожесточение населения, вынудившее Филиппа II отозвать Альбу из Нидерландов.
242
Кольбер (1619 – 1683) – министр финансов французского короля Людовика XIV, известный своими хозяйственными реформами в духе меркантилизма. Экономическая политика Кольбера заключалась в стремлении вызвать расцвет торговли и промышленности мерами положительного характера – премиями, субсидиями предпринимателям, распространением технических знаний, улучшением путей сообщения, развитием торгового мореплавания и активной колониальной политикой. Борясь с дворянством и духовенством, Кольбер стремился поднять третье сословие. Система Кольбера не выдержала исторического испытания как вследствие прямого сопротивления короля и дворянства, так и вследствие внутреннего недостатка самой системы, заключавшегося в пренебрежении к интересам сельского хозяйства, чем систематически ослаблялся внутренний рынок для растущего французского капитализма.
243
Тюрго (1727 – 1781) – французский государственный деятель, последователь экономической школы физиократов. Назначенный Людовиком XVI на пост генерального контролера финансов, он представил королю программу реформ, имевших целью отменить феодальную систему налогов, цеховую организацию ремесленного производства и целый ряд других установлений, стеснявших развитие сельского хозяйства, торговли и промышленности. Особенно энергично Тюрго боролся за издание закона о свободной торговле. Деятельность Тюрго встретила сильное сопротивление не только со стороны духовенства и дворянства, возмущенных тем, что проекты Тюрго возлагали на них часть налогового бремени, не только со стороны откупщиков и монополистов, но и со стороны провинциальных парламентов, которые считали Тюрго, действительно бывшего сторонником абсолютной власти, врагом парламентских вольностей и прав. Тюрго умер в 1781 г. Предложенные им хозяйственные мероприятия были в основном приняты через несколько лет Учредительным Собранием Великой Французской Революции.
244
Бисмарк (1815 – 1898) – германский государственный деятель. В начале своей политической карьеры был сторонником абсолютной власти и яростным противником народного представительства. Таким он был в провинциальном и соединенном ландтаге, таким оставался и в прусском Национальном Собрании, созванном после революции 1848 г. С 1852 по 1859 г. он был прусским уполномоченным во Франкфуртском Союзном Сейме. Здесь Бисмарк примирился с идеей народного представительства и пришел к своеобразному плану объединения Германии, в котором он в противоположность буржуазным демократам отводил первенствующую роль Пруссии. Дальнейшая деятельность Бисмарка была осуществлением этого плана. Этапами на пути к нему были австрийская война 1866 г. и франко-прусская 1870 – 1871 г.г. Для достижения своей цели Бисмарку неоднократно приходилось менять свою политическую ориентировку. Стремясь укрепить дело германского единства, он, опираясь на национал-либералов, боролся вместе с ними против католической партии центра, объединявшей всех сторонников партикуляризма. Однако, он не мог согласиться на поставленные национал-либералами последовательные требования проведения фритредерской политики и учреждения ответственного перед рейхстагом министерства, круто повернул вправо, примирился с консерваторами и центром и стал на путь промышленного и аграрного протекционизма. В рабочей политике Бисмарк всячески боролся с ростом влияния социал-демократической партии.
Влияние Бисмарка продолжалось до конца 80-х годов. Антиконституционные планы Бисмарка в связи с проектом новой военной реформы показались опасными Вильгельму II, и в 1890 г. Бисмарк вышел в отставку.
245
Чаадаев, Петр Яковлевич (1793 – 1856) – друг Пушкина и декабристов, был непродолжительное время членом Тайного общества. В 1820 г., будучи адъютантом командира гвардейского корпуса, кн. Васильчикова, был послан им курьером к Александру I с известием о волнениях в Семеновском полку. Этот случай отдалил от Чаадаева членов Тайного общества. Чаадаев вышел в отставку и прожил за границей до 1826 г. В Европе Чаадаев был близок со многими замечательными людьми того времени, много читал и вернулся в Россию с прочно сложившимися философскими убеждениями. В 1836 г. в журнале «Телескоп», издававшемся Надеждиным, появилось первое из «философических писем» Чаадаева, написанных им гораздо раньше, но бывших известными лишь очень ограниченному кругу лиц. Это письмо проникнуто глубоко скептическим взглядом на судьбы России. Указывая на изолированное положение России, не принадлежащей ни к Востоку, ни к Западу, Чаадаев говорил, что Россия не имеет никаких традиций, живет как бы вне времени, и каждый русский должен сам связывать разорванную нить, соединяющую его с человечеством. Корень зла, по мнению Чаадаева, в том, что Россия восприняла новое образование не от западного католичества, создавшего «всю жизнь земную и общественную, семейство, отечество, поэзию и науку», а от Византии. Поэтому прогресс западного христианства прошел мимо России, а другие ветви христианства были бесплодны.
Это письмо вызвало своим антипатриотическим содержанием страшное негодование во всех кругах общества. Надеждин был сослан в Усть-Сысольск, а Чаадаев объявлен сумасшедшим и подвергнут домашнему аресту. Два других письма Чаадаева, изданные через много лет в Париже иезуитом князем Гагариным, посвящены развитию тех же мыслей о роли католичества, как хранителя и продолжателя христианской культуры, и о централизующем влиянии папства.
246
Патриарх Никон (1605 – 1681) – предпринял в царствование Алексея Михайловича исправление богослужебных книг по старым греческим оригиналам. В результате этого исправления были изменены многие твердо вошедшие в обиход православной церкви богослужебные правила и приемы. Последнее обстоятельство вызвало раскол, отделение части верующих, державшихся старого неисправленного текста богослужебных книг.
247
Сквозник-Дмухановский – городничий, одно из главных действующих лиц комедии Гоголя «Ревизор». Уездный самодержец, взяточник и плут.
248
Растопчин, Федор Васильевич, граф, (1763 – 1826) – был в 1812 г. главнокомандующим Москвы и играл во время французского нашествия роль «спасителя отечества», – собирал пожертвования и содержал добровольцев. Он прославился в это время своими «афишами», представлявшими собой образец легкомысленного и хвастливого патриотизма. Накануне Бородинской битвы он уверял, что французы не могут приблизиться к Москве, и удерживал желающих покинуть столицу. Молва приписывала ему пожар Москвы – он не хотел, чтобы она нетронутой досталась неприятелю. Художественный образ Растопчина дан Толстым в «Войне и Мире».