– Скажи, Фалалеюшко, что видишь, во сне, – спрашивал проникновенно г. Мережковский.
Но Фалалей, которому как раз в это время полагалось видеть во сне благодетельные последствия закона 9 ноября, по некультурности своей оказался неспособен даже на приятную выдумку и загадочно сопел носом.
– Фефела он, ваш Фалалей! – провозгласил М. Энгельгардт[220], фертом выступая из-под новой подворотни.
– Нужно раз навсегда ликвидировать политические бредни, – заявил г. Изгоев: – спасение Фалалея – в культуре!
Может быть, самое худшее в реакционной эпохе то, что в общественном сознании она насаждает царство глупости.
Когда кривая исторического развития поднимается вверх, общественная мысль становится проницательнее, смелее, умнее. Она научается сразу отличать главное от незначительного и на глазомер оценивать пропорции действительности. Она ловит факты налету и налету же связывает их нитью обобщения. Правда, она при этом моментами ударяется в так называемые крайности; она говорит, например: без парламентских гарантий роды дают большой процент неправильностей, или: без принудительного отчуждения хинин утрачивает свое действие. Но, в сущности, она права даже и в своих крайностях.
Когда же политическая кривая опускается вниз, в общественной мысли воцаряется глупость. Правда, как отголоски прокатившихся событий, в обиходе живут обрывки обобщающих фраз: «без действительных гарантий»… – «порядки, приведшие к Цусиме»… Но внутреннее содержание этих фраз выветрилось, драгоценный талант политического обобщения куда-то бесследно исчез. Каждый вопрос торчит сам по себе, как пень в вырубленном лесу. Глупость наглеет и, оскалив гнилые зубы, глумится над всякой попыткой серьезного обобщения.
Чувствуя, что поле за ней, она начинает орудовать своими средствами.
Сперва приступает вплотную к проблеме пола. Запускает лапы в физиологию, эстетику и психопатологию, выворачивает все наизнанку и, напустив смраду, отходит к стороне.
Набрасывается на внешнюю политику и дает Стаховичу[221] с Маклаковым[222] мандат спасти Сербию.
Обращается к женскому вопросу и постановляет обуздать в мужчине зверя.
Все валится у нее из рук. Но она, видимо, не теряет веры в себя и даже предъявляет миру свою законченную программу: России нужна культура.
Воцаряется единомыслие без мысли. «Торгово-Промышленная газета»[223] ссылается на Струве, Галич – на «действительный» марксизм, Изгоев – на «Русскую Старину»[224], Мережковский – на чорта, «Россия»[225] – на свою совесть. И все требуют культуры.
Сразу можно подумать, будто общественная мысль, утомившись собственной раздробленностью, нашла, наконец, свое спасительное обобщение, свою формулу действия. Но это обман. «Культура», как лозунг, – что это, если не торжественное пустое место, в которое можно свалить все и из которого нельзя извлечь ничего…
…И все-таки: эта пустопорожняя формула не есть ли симптом? Если лицемерие есть дань, которую порок платит добродетели, то призыв к «культуре» не есть ли дань, которую глупость платит возрождающейся потребности в обобщении? Вопрос, на который мы пока еще не решаемся ответить утвердительно.
«Киевская Мысль» N 29, 29 января 1909 г.
Л. Троцкий. ДЛЯ КРАСОТЫ СЛОГА
Как-то незаметно прошло для журнального торжища полное объединение г. Мережковского с г. Петром Струве в «Русской Мысли»[226]. Нас в этой области нынче вообще ничем не поразишь. События последних лет так завертели милую российскую интеллигенцию, так много было совершено ею при этом самых непредвиденных и неосторожных телодвижений, столько в этом вихре было разбито вдребезги разнообразнейшей идеологической посуды, что нет ничего удивительного, если теперь, когда наспех приходится реставрировать идеологии и репутации, иной кухонный горшок в немецком национал-либеральном стиле вдруг оказывается заштопанным каким-нибудь пестрейшим византийско-всереволюционно-мессианистическим черепком. Попробуйте, в самом деле, соскрести затейливый узор: и там и здесь окажется одна и та же, для всех перевоплощений пригодная, интеллигентская глина.
И все-таки, если не чувством, то умом позвольте подивиться необыкновенной эластичности человеческой психологии. Вот Антон Крайний (самый крайний!). И что же? Этот «крайний» сегодня умиротворенно обозревает литературу в самой «серединной» газете нашего времени… Вот г. Розанов. Выдвинулся он в девяностых годах своей кошмарной статьей о Ходынке, в которой усмотрел праведное возмездие за грехи революционного движения. Большей определенности воззрений, казалось бы, нельзя и требовать. Однако, человек неожиданно споткнулся о «проблему пола» (задолго до эпохи Санина!) и покатился с высоты ходынского возмездия вниз, в пропасть, и катился с такой быстротой, что в конце 1905 года очутился у порога социал-демократической редакции и… постучался в дверь. Петли оказались упрямые, дверь не открывалась, – и г. Розанов, впредь до дальнейшего выяснения обстоятельств дела, застрял в «Новом Времени», в качестве своего собственного праведника при Содоме… Вот г. Бердяев. Он катился все время с такой же быстротой и по тому же пути – только в противоположном направлении… Вот г. Минский, поэт-мэонист. Читал высшим иерархам церкви доклад об истинном христианстве, а через несколько месяцев заявил в беспощадном «пролетарском гимне»: «Кто не с нами, – тот нам враг!». И, наконец, Струве и Мережковский. Первый начал с энгельсовского «прыжка из царства необходимости в царство свободы», а кончил… впрочем, еще неизвестно, чем кончит. Второй объявил беспощадную войну Антихристу, при чем первоначально Антихристом оказывалась революция, а затем – совсем наоборот…
Все они, как кометы, лишенные правильной орбиты, носились по звездным пространствам метафизики и мистики. Казалось, никак и никогда им не сойтись. И, однако, нашлось у них что-то весьма общее, какой-то земной центр тяжести – и они все сошлись вокруг «Русской Мысли»: и те, которые от Апокалипсиса шли к Карлу Марксу, и те, которые от Карла Маркса шли к Апокалипсису. Тут, в этой «Русской Мысли», где г. Струве размышляет о государственном могуществе, а г. Изгоев открывает государственные идеи у лиц, которым таковые по штату полагаются, тут, а не в другом месте, бросил свой якорь г. Мережковский. Разве это не фатально? Мережковский, воинствующий антигосударственник! Мережковский, который хотел революцию углубить до дна преисподней и возвести до престола Саваофа! Разве же это не трагично?
Нисколько не трагично! То есть – ни в малой степени! И знаете почему? Слишком мало страсти и слишком много «стиля». Слишком много симметрии, убийственной, механической. Бездна вверху – бездна внизу. Ангел и чорт. Человекобог – богочеловек. И сам Мережковский – всегда на вершине, всегда на грани двух бездн. Лицом – то к одной бездне, то к другой. Но непременно с соблюдением симметрии.
Слишком много стиля! Не потому, что Мережковский – «лучший русский стилист», как вообразил г. Струве, а потому, что во внешнем стиле (а существует и внутренний), в механике речи раскрывается для него самого вся тайна его веры. Сожигает ли он старых богов или созидает новых, он неизменно украшает их симметрическими гирляндами слов.
Сперва – плавное раскачивание на словесных антиномиях, затем – вытянувшийся в линию формально-логический анализ, а там, где схоластическая цепь подходит к заключению – вдруг внезапный перерыв, скачок в сторону, метафора, символ, намек, слово и опять новая цепь – до нового скачка. И, может быть, самое невыносимое во всем этом то, что каждый такой «внезапный» логический провал в бездну веры совершенно не внезапен, наоборот, тщательно обдуман, подготовлен и срепетирован. В конце концов вы невольно убеждаетесь, что все мистические «порывы» были налицо еще до начала схоластического мудрствования и что это последнее именно и должно было приуготовить вас к восприятию этих внезапных откровений во всей их внезапности и, потому, душевной глубине…
220
Энгельгардт, Михаил Александрович (род. в 1861 г.) – писатель, сотрудник «Новостей». Отдельно издал перевод сочинений Эдгара По, а также книги «Вечный мир и разоружение», «Прогресс, как эволюция жестокости» и ряд биографий известных естествоиспытателей.
221
Стахович, Михаил Александрович (род. в 1861 г.) – либерал, перешедший в 1905 г. на сторону крайних правых. С 1892 по 1895 г. был елецким предводителем дворянства, с 1895 г. – орловским губернским предводителем. В этот наиболее реакционный период самодержавного строя Стахович казался Синягину и Плеве чуть ли не революционером и за участие в земском съезде в 1902 г. получил «высочайший» выговор. В 1904 г. Стахович напечатал в N 2 «Права» резкую статью по поводу избиения в Орле полицией и жандармами ни в чем неповинного мусульманина-сарта. Этот номер «Права» был конфискован, и статья появилась в заграничном «Освобождении». Нараставшая волна общественного движения заставила Стаховича открыть свое настоящее лицо. Стахович отстаивал за Думой только совещательные права, высказывался против уравнения женщин в политических правах. Он был одним из организаторов «Союза 17 октября» и занимал в I Думе видное место в ее немногочисленном правом крыле. В 1906 г. Стахович с Гейденом и Львовым основал думскую фракцию «Мирного обновления» и выпустил вместе с ними воззвание, в котором, в противовес Выборгскому воззванию, заявлялось о полном подчинении царю. Стахович был выбран и во II Думу. После Февральской революции 1917 г. был при Временном Правительстве генерал-губернатором Финляндии.
222
Маклаков В. А. – видный кадет. Во времена царизма Маклаков был одним из лидеров прогрессивного блока в царской Думе и неоднократно выступал с либеральной критикой правительства. В эпоху керенщины был назначен послом в Париж. Вплоть до 1924 г. Маклаков пользовался там своим положением бывшего посла для контрреволюционных интриг против Советской власти.
223
«Торгово-Промышленная Газета» – выходила в СПБ с 1893 г. при «Вестнике финансов, промышленности и торговли».
224
«Русская Старина» – ежемесячный исторический журнал, основанный в СПБ известным историком Семевским в 1870 г.
225
«Россия» – ежедневная газета, издававшаяся с ноября 1905 г. под редакцией Животовского. В 1906 г. была превращена Столыпиным в официозный орган министерства внутренних дел.
226
«Русская Мысль» – ежемесячный журнал, выходивший с 1880 г. В 1895 – 1896 г.г. журнал был органом либерально-народнической интеллигенции, не занявшей определенной позиции в борьбе между народниками и марксистами. Пытаясь быть нейтральным, журнал давал иногда на своих страницах место полемике между обеими группировками. Редактором в то время был Гольцев. После 1905 г., в эпоху политической и идеологической реакции, «Русская Мысль» становится органом, отражающим упадочное настроение растерявшейся либеральной интеллигенции. Руководство журналом переходит в это время к Струве. После Октябрьской революции журнал выходил некоторое время в Софии, под редакцией того же Струве, являясь органом самой непримиримой и злобной белогвардейщины.