Для первичного определения масштабов разрушений в Лондоне к месту взрыва были направлены «Спитфайры» аэрофото-службы с задачей провести аэрофоторазведку, вернуться назад и передать пленку для обработки. С тем чтобы попытаться спасти тех, кто смог уцелеть, в Лондон были свезены армейские подразделения со всех военных баз Великобритании. Те солдаты, которые первыми вошли в предместья города, смогли обнаружить только останки людей, которые сгорели в страшных мучениях, и первыми испытать на себе симптомы ужасного и неведомого до сих пор поражающего фактора — лучевой болезни. Казалось, нет таких ужасов и зверств, которые не несла бы в себе мировая война; однако нацисты создали и привели в действие наиболее чудовищное из всех, что были до него.
В Москве десятки тысяч уцелевших жителей с трудом прокладывали себе дорогу подальше от руин города. Немецкая бомба была взорвана точно над Кремлем, превратив его древние стены в груды битого кирпича и обратив в пар его историю. Тем, кто в это время ехал в московском метро, повезло, и они уцелели. Однако теперь их проблема заключалась в том, что все выходы из метро в центре города оказались заваленными, и люди, спотыкаясь и падая в темноте, искали путь, чтобы подняться наверх. Тех же, кто смог выбраться из метро, встречали пожары и отравленный воздух, и не осталось никакого руководства, которое могло бы объяснить им, какому нападению была подвергнута Москва и какая опасность встречала их теперь. Одним апокалиптическим ударом оказались полностью уничтожены советское политическое руководство страны, центральный узел ее железнодорожного транспорта и система правительственной связи.
Гитлер был счастлив как никогда до этого. Новое атомное оружие оказалось эффективным сверх всех уверений и ожиданий. Его врагам был нанесен сокрушительный удар, удар, от которого невозможно оправиться! На столе перед ним и перед его штабом уже лежали аэрофотоснимки, сделанные с первым светом дня над Лондоном и Москвой. Они служили свидетельством того опустошения, которое нанесли эти бомбы. Мало что из уцелевшего могло бы служить напоминанием о былых городах, если бы не русла рек, протекавших через них, и не было сомнения, что удар был нанесен непосредственно по участкам, намеченным им. Перестали существовать и Кремль, и Букингемский дворец, а на их месте теперь располагались неглубокие воронки огромного диаметра. Теперь, Гитлер был в этом уверен, союзникам придется прекратить войну, которую они ведут против него. При таком оружии мир снова станет его собственностью.
В Лондоне и в Москве первоначальное безмолвие стало уступать место крикам жертв, а затем звукам работы спасательных команд, проводящих раскопки в развалинах. Десятки тысяч жертв нашли мгновенную смерть, но гораздо большему количеству еще предстояло умереть от ранений и травм, полученных ими. Над каждым уголком Великобритании и Советского Союза, а позже по всем странам-союзникам и оккупированным странам пронеслась волна ужаса и неверия в то, что такое вообще возможно. Но по мере того как становилась более ясной вся картина совершенного зверства, на смену страху приходила горькая решимость.
Уинстон Черчилль и большая часть политического и военного руководства Великобритании смогли уцелеть после ядерного удара. Уцелели также средства обеспечения контроля и управления. Но не королевская семья. Члены королевской семьи находились в Букингемском дворце, прямо над которым была взорвана атомная бомба, и вся страна оплакивала их, как если бы они принадлежали к числу родных и близких, погибших в Лондоне. Американские войска в Британии оказывали помощь руководству всем, что только было в их силах. Для проведения спасательных и восстановительных работ они выделяли своих солдат, предоставляли технику, оборудование, продукты питания и электрогенераторы. На какой-то период времени война была остановлена. Бомбардировки Германии продолжались, но до тех пор, пока не были восстановлены управление операциями и координация действий, они шли с несколько меньшей интенсивностью.
В Советском Союзе положение дел было даже худшим. Сталин отдал приказ, чтобы жители Москвы не покидали город, он даже велел НКВД расстреливать, тех, кто хотел бежать отсюда. Ко времени взрыва бомбы в Москве находилось гораздо больше жителей, чем это было необходимо, и высокие многоквартирные дома, наскоро построенные из бетона, чтобы расселить в них как можно больше людей, обрушились на своих обитателей, снесенные ударной волной. Число жертв было огромным, и негде было взять ни достаточного количества продуктов питания, ни питьевой воды, ни лекарств, чтобы помочь им. Это был чудовищный удар даже в сравнении с другими катастрофическими потерями, которые советские люди испытали на протяжении этой войны. После взрыва бомбы куда-то исчезли Сталин и большая часть Политбюро, оставило свои здания на площади Дзержинского высшее руководство НКВД. Большинство политических органов советского правительства осталось без руководства, без директивных указаний и без какой-либо помощи. Та помощь, которая оказалась доступной, поступала от отдельных лиц и небольших объединений и несколько позже — от Красной Армии. На том месте, которое ранее принадлежало всегда и во всем участвующей Коммунистической партии, образовался политический вакуум, и советский народ дрогнул. Помимо всего прочего, Москва являлась стратегическим центром, в котором сходились все железные дороги государства, и разрушение этого центра нарушило доставку оружия и боеприпасов на фронт. Советские люди нуждались в вожде, и они получили его: маршал Георгий Константинович Жуков сплотил вокруг себя военное руководство, а также оставшихся в живых членов Политбюро и начал восстановление основных элементов механизма управления, разрушенного атомной бомбардировкой Москвы.
Гейзенберг опасался успеха своего детища почти в той же степени, в какой он боялся последствий неудачи. И он сам, и другие члены «Уранового клуба» знали, каким ужасным будет атомное оружие, и не хотели, чтобы им завладел Гитлер. Но везде и повсюду Гейзенберг чувствовал за своей спиной беззастенчивую настырность Гиммлера и его СС. Куда бы он ни шел, с кем бы ни говорил, что бы ни делал — все являлось постоянным объектом пристального внимания. Нет, ему были готовы оказать любую поддержку, к нему относились с безучастным дружелюбием и ревностно бросались исполнять все, что он просил. И все-таки на самом деле они, подобно неким кровожадным зверям, таились в засаде, выжидая, когда представится возможность терзать и убивать любого, кого им прикажут растерзать или убить. Когда одна за другой находили свое решение научные проблемы, встававшие на пути разработки атомной бомбы, Гиммлер слал поздравления, и от него приходили дополнительные почести и награды. Но как только возникали какие-то трудности, он приезжал без предупреждения и инспектировал работы с пугающим вниманием к мелочам. Однажды Гейзенберга посетил сам Гитлер, и Гейзенберг почувствовал неожиданный прилив гордости, на смену которой пришел стыд, поскольку он в который раз снова почувствовал, что и он сам, и его физики являются соучастниками в массовом уничтожении тысяч человеческих душ. В налетах бомбардировочной авиации союзников и сам профессор, и его семья потеряли многих друзей и родственников, и иногда случалось так, что он тоже мог стать жертвой бомбежки. Временами злость по поводу того, что он оказался на волосок от гибели, а также горечь утрат подгоняли профессора. Однако большую часть времени та скорость, с которой они приближались к созданию немыслимого оружия, наполняла его душу отчаянной болью.
И вот этот день пришел. Мельничные жернова пропаганды обрушивали на население водопады из экстренных радиосообщений, газетных статей и кадров кинохроники, в которых на все лады прославлялась «величественная победа». Везде были расклеены фотографии безжизненных пустынь, возникших на месте древних и прекрасных городов, и насколько мог видеть профессор, люди на улицах Германии ликовали. Они поверили объявлениям о том, что война уже почти закончилась и что рейх выиграл ее. Гейзенберг надеялся, что первая же бомба первого же налета союзной авиации не пролетит мимо него. Глядя на фотографии, запечатлевшие ужас, созданный им и его командой, он искренне жалел о том, что не погиб в налетах задолго до этого дня. Когда сирены и отдаленный гул зенитных орудий известили Гейзенберга о начале вечернего налета авиации союзников, он с надеждой поднял глаза к небу. «Может быть, — подумал профессор, — мне повезет, и на этот раз они не промахнутся».