— А Мухамедка мне ничего…
— Ну, вы все-таки лишь сравнительно недавно знакомы… А с другой стороны, м-м… довольно естественно, что Муха-мед м-м… смолчал относительно источников своей осведомленности… Человек, увы, слаб… Ему, разумеется, хотелось предстать перед вами… А кроме того… мы ведь помимо всего прочего, прежде всего, еще и революционеры, конспираторы!..
— А Паутов? Паутову он?..
— Конечно, конечно! Виктор Алексеевич у меня здесь, бывало, часами сиживал. Спросит меня будто невзначай: «А что, говорит, он сегодня читал?» И сам ту же книжку берет! «Ах, говорит, какое странное совпадение! Мне именно эта книжка и нужна сейчас!» Такой хитрец! И беседовали они несколько раз подолгу. Виктор Алексеевич ему вопросы задавал, просил то или другое положение уточнить. А он так терпеливо с ним, по-доброму, человечно, все расскажет, выслушает… Я из деликатности, конечно, не присутствовала. Только говорила потом всегда: «Вы уж, Виктор Алексеевич, записывайте, пожалуйста, все. Это ведь такая ценность, этому цены нет!» — «Да, говорит, я, Генриетта Марковна, записываю. Эти записи, говорит, у меня всегда с собой!» Он ведь очень милый человек, Виктор Алексеевич… И он к нему хорошо относился… Я знаю, у вас с Виктором Алексеевичем были разногласия, вы высказывали чаадаевские настроения, на «Слово о полку
Игореве» замахивались, но, поверьте, Виктор Алексеевич душа-человек! Как он о папе своем стареньком заботится! Из деревни сюда его выписал, из-за этого с супругой ссорился, настоял на своем! Если все обойдется, вы с ним помиритесь, пожалуйста…
— А что, вы случайно не знаете, Паутов спрашивал… у него… насчет своей поездки в S=F?
— Спрашивал, спрашивал, конечно! Я еще полюбопытствовала перед его отъедом: «А вы, Виктор Алексеевич, советовались с ним?» — Советовался, да, да.
— И что же сказал он?..
— Сказал так: «Мы являемся сторонниками развития сотрудничества в области науки и техники с теми странами и народами, которые проявляют искреннюю готовность к таковому сотрудничеству». Виктор Алексеевич потом сказал мне: «У меня прямо гора с плеч!» Вот как… Правда, незадолго перед отъездом мне показалось, что у них с Виктором Алексеевичем размолвка вышла. Но я уверена, что это мелочь, мелочь! А вот Замаркова нашего — это между нами, конечно, — он не любит. Не знаю почему, не скажу, врать не буду, а вот не любит и все тут, не расположен. В нем ведь, и правда, есть что-то такое м-м… неприятное. Уж очень он угодлив, что ли, не пойму… Вот он, Замарков-то ваш, уж ночью, бывает, и по коридору ходит, и у окошка сидит, тоже на Полярную звезду смотрит, все ждет, чтобы он к нему вышел! А он — нет! Ни в какую! Не хочет! Не любит таких! Этот-то, ваш, уж и ко мне подкатывался, чтоб я, дескать… Но я — нет! Как можно?! Я считаю это просто неприличным! Как это я подойду и скажу?! Нет! Я, знаете ли, в партии с 1918 года, коммунист со стажем, но никогда никого ни о чем не просила!.. Но это, справедливости ради сказать, редкий случай. А так он многих товарищей посещает. Вникает во всякую мелочь, подсказывает, поправляет. Вот, кстати, и Вольдемару Вольдемаровичу, — я его очень уважаю, но так и передайте ему, — ему ведь он говорил неоднократно, когда тот здесь у нас отдыхал, говорил: «Обратите внимание, Вольдемар Вольдемарович, на поведение вашего сына»… Так и передайте: не раз вам говорилось, Вольдемар В ольдемарович!..
— А про меня Паутов у него не спрашивал?
— Спрашивал, спрашивал, а как же! Я, говорит, испытываю некоторое недоверие к товарищу Кольцову.
— А он что?
— А он говорит: «Здоровое недоверие, говорит, хорошая основа для совместной работы!» Вот так…
В эту минуту в библиотеку вошел кто-то еще, мне незнакомый… Генриетта извинилась и поспешила ему навстречу. Я остался один. По инерции попробовал найти нужный том и тут же бросил искать: взяла вдруг такая слабость, какой отроду никогда не испытывал. Вынужден был присесть на корточки, прислонясь спиной к стеллажам — по-восточному, или по-деревенски, — благо Генриетта и другой посетитель меня не видели. А хотелось прямо-таки лечь на пол, тут же, между стеллажей, и лежать.
Едва нашел в себе силы встать, попрощаться с Генриеттой, доплестись до своей комнаты. Повалился на койку, прикрыл глаза от света рукой. Закошмарило математическими формулами, схемами, снилось, что плыву на корабле и меня укачивает… Опять море, песок, черная яма на берегу…
Часа через полтора вижу, что более или менее отлежался. Решил до обеда выйти прогуляться.
Вышел. На улице, оказывается, солнце! Даже припекает, но земля еще влажная. Песок во вмятинах от крупных капель. Зелень обильна, сверкает, даром что конец апреля! — Настоящее тропическое роскошество, в S=F наверно всегда так. Свернул к кусту, тому самому, прошел дальше.
У клумбы, как и тогда, стоял, ковыряя песок сапогом, генерал Иван Иванович. Я теперь отметил, что он не просто ковыряет землю от безделья, наоборот — это он работает, это он выбивает носком сапога маленькие кустики травки, проросшие посреди дорожки в неположенном месте. Я собирался было лишь кивнуть ему и пройти мимо, но он вдруг заулыбался и наперехват:
— Вадим Николаевич, дорогой, батенька мой, где же вы скрываетесь?! Я вас всюду ищу, к вам дважды уже заходил! А, в библиотеке были?! Вот я-то, старый дурень, не догадался посмотреть!.. Посылали за вами! Все спрашивали, где вы… Теперь-то поздновато немного, он уже ушел… Ну ничего, погуляйте так, подышите воздухом… Погода-то какая!.. А вы все один да один гуляете? Никогда не зайдете? Небось скучно так-то. Нельзя же все время работать. От работы, говорят, кони дохнут! А?! Ха-ха-ха!.. И он говорит: «Это ваше упущение, Иван Иванович!» Молодец, понравились вы чем-то ему. Заботится о людях… Вот и я думаю: чего вы никогда не зайдете? Зашли бы, посидели бы. Глядишь, сообразили бы что-нибудь. Мухамед, конечно, хороший парень, да ведь умен не в меру, а? Как пойдет про лингвистический анализ или про Колесо Истории, так хоть уши затыкай! И все-то он знает, и всего-то он в курсе! Ох, осторожней вы с ним, неровен час…
А то про Лондон начнет… А что в нем хорошего-то, в Лондоне? Я сам был — ничего хорошего нет, одна сырость!.. А с вами мы за милую душу посидели бы… Никакого колеса Истории нам не надо, у нас свои дела есть, верно?! Не стесняйтесь, заходите в любое время. И ребята у меня хорошие, головорезы, конечно, но нам с вами они не помеха! А работу кончите, на рыбалку с вами махнем… на Волгу! Хорошо! Благодать!.. Да… вот я еще о чем хотел потолковать с вами.
Он взял меня за локоть и мы с ним перешли на другую сторону клумбы, как будто там труднее кому-нибудь нас услышать.
— Да… вот я о чем хотел потолковать с вами… Вы уж меня извините, Вадим Николаевич… Это сугубо между нами. Я за Виктора Алексеевича хотел у вас попросить… Я знаю, у вас с Виктором Алексеевичем не все было складно… Но я так скажу: и он неправ и вы отчасти тоже неправы! Конечно, конечно, он неправее… И эти взгляды его… Согласен… Но ведь нельзя же так, голубчик! Нельзя. Все-таки не то время!.. Я что хочу попросить… Вы, когда с ним будете разговаривать, вы уж, пожалуйста, голубчик, не усугубляйте. Очень прошу вас. Я так считаю: человек может иметь собственную точку зрения. Имеет право высказать ее. Если она ошибочна, мы должны ее покритиковать, поправить. Но доброжелательно, по-товарищески. Не клея ярлыков. И уж конечно, без поспешных оргвыводов. Главное, создать атмосферу деловой, творческой дискуссии. На это в конечном счете ориентирует нас партия, подчеркивалось в документах. Времена-то изменились! А он-то конечно привык по-прежнему, по старинке, — это между нами конечно! Виктор Алексеевич ему сперва было понравился, а потом заколодило… Виктор Алексеевич расчувствовался, возьми и брякни: крестьянство, мол, то да се… А он конечно сразу на дыбы! «При характеристике крестьянства у вас выпадает факт дифференциации, исчезает куда-то наличие социальных группировок и остается одно серое пятно, называемое деревней. У вас и кулак не кулак, и середняк — не середняк, а какая-то сплошная нищета в деревне»… Виктору Алексеевичу бы помолчать, а он: «Разве наш кулак может быть назван кулаком? Да ведь это нищий! А наш середняк — разве он похож на середняка? Это ведь нищий, живущий впроголодь!» Ну а он ему, Виктору Алексеевичу-то: «Такой взгляд на крестьянство является в корне ошибочным, несовместимым с ленинизмом!» И дружба врозь!.. Я было подступился, а он мне: «Наша политика, Иван Иванович, в отношении кулачества есть политика его ликвидации как класса. Это конечно не значит, что мы можем его ликвидировать в один присест. Но это значит, что мы будем вести дело на то, чтобы окружить его и ликвидировать. Мы, говорит, терпели этих кровопийц, пауков и вампиров, проводя политику ограничения их эксплуататорских тенденций»… Тут он и вас помянул, что, дескать, Виктор Алексеевич вас эксплуатировал… «Но, говорит, терпеть дольше этих пауков и кровопийц, поджигающих колхозы, убивающих колхозных деятелей и пытающихся сорвать сев, — значит идти против интересов рабочих и крестьян!» Вот так… Я и умылся. Что делать, ума не приложу. Я конечно не первый год работаю, знаю: есть историческая необходимость. Но все же… Вы уж поговорите. Больно уж человек хороший, Виктор Алексеевич. Скажите: мол, вот как распрекрасно мы жить стали, строительство ведется, почти все обеспечены новыми отдельными квартирами, на международной арене авторитет как никогда высок, да… Урожай, скажите, в этом году был отличный… Про американский хлеб не говорите… Замолвите за Виктора Алексеевича словечко, а? Ведь ни за грош пропадет человек, повесят они его на фок-мачте!.. Что?! Ах, теперь нет фок-мачт?! Так на радиолокаторе повесят, черножопые найдут на чем повесить!.. А ведь, думается, можно было бы повременить. Человек он еще молодой. Увлекающийся еще, конечно, но он исправится, докажет делом, ударным, стахановским трудом. Его ведь можно и на другую работу перевести. На другую республику. Сейчас всюду революции… Вы уж пожалуйста. Знаете, сейчас важен климат терпимости…этой самой толерантности, как говорит Муха-медка… Ото всего нашего коллектива к вам просьба!..