— О заблуждении не надо, — резко сказал Джави. — Вернемся к твоим двадцати процентам.
— Это обычная реакция сведущих, повелитель. Любая группа серьезных специалистов не особенно склонна посвящать в свои дела профанов.
— Я не верю, что мой старый учитель будет передо мной темнить, неприязненно сказал Джавийон. — Дело даже не в том, что я император. Видишь ли, Шер, старик действительно любит своих учеников. По-настоящему любит, по-людски.
— По-людски, — буркнул Баррахат. — Повелитель, старый Хурру может быть сколь угодно добрым человеком, но он еще и верный подданный Каэнтора дан Умбрета. Если король прикажет ему молчать, он будет молчать. Даже если император прикажет ему говорить.
Император недобро посмотрел на Шера. Тот поежился и положил руку на сердас, словно пытаясь подбодрить себя собственным титулом. Черепахи голоса Защиты шевельнулись под его ладонью, настороженно приподняв жемчужные панцири.
— Да, повелитель, — твердо повторил Баррахат. — Вы сами подтвердили все старые уложения Серебряной Конфедерации, в том числе уложение об оммаже. Вассал вашего вассала не есть ваш вассал. Да и сам Каэнтор присягал вам лишь в верности, а вовсе не отдал Умбрет под руку вашу.
Император стиснул зубы.
— Да, Шер, ты прав, — сказал он сдержанно. — Хурру не мой вассал. Но старейшина клана Тай-Хурсем может кое-что вспомнить о крови.
— А может и не вспомнить, — Баррахат был непреклонен. — Властитель, мы должны быть готовы преодолеть любое противодействие. Поверьте, я сам буду рад, если противиться нам не станут. Но нельзя ведь рассчитывать только на добрую волю всех окружающих!
— Ладно, — император поморщился, — оставим это. Давай вот о чем: что, если предупреждение Ника подтвердится сразу и полностью? Что делать тогда? И вообще, какой смысл делать что бы то ни было, если этому миру осталось существовать только полгода?
— Ничего не делать — самая большая бессмыслица, — сказал Баррахат. Можно говорить честно, повелитель?
— Можно, — Джавийон передернул плечами. — Представляю, какую гадость ты сейчас скажешь.
— Я бы советовал в этом случае прекратить заботиться о делах Конфедерации, собрать небольшой, но мощный отряд из самых надежных бойцов и быстро двинуться к берегу Восхода, — сказал Баррахат, глядя в небо. — Пусть о Конфедерации Гедемах Хигонский заботится… если захочет.
— Зачем к берегу? — быстро спросил Джавийон.
— Это единственный разумный способ попытаться спасти ваше венценосное всемогущество, — едва различимым шепотом отозвался Баррахат. Если в лучах Заката должно погибнуть все… все, что есть в этом мире… тогда повелителю нужно быть Свидетелем, чтобы уцелеть.
Император молчал.
— Если Заката не будет, — чуть громче сказал Баррахат, — тогда мы продержимся, какой бы водоворот здесь не закружился, какой бы смерч не прошел по земле Дамирлара. Но если будет — тогда я не вижу иного выхода, повелитель. Не потому, что я слеп и глуп — потому что иного выхода нет. Просто нет.
— А если я не захочу идти? — вдруг спросил Джавийон.
— Повелитель, не шутите так со мной, — отчаянным голосом сказал Баррахат. — Если вы вздумаете отказаться, тогда я приму меры, чтобы обездвижить вас и насильно доставить к берегу Восхода. Я буду вынужден так поступить, потому что клялся оберегать своего императора до последнего моего вздоха. Можете приказать меня казнить, повелитель. Но тогда следующий, с кем вам будет угодно поделиться этими соображениями, либо сочтет необходимым поступить точно так же, либо тут же окажется предателем и клятвопреступником.
— Тогда понятно, почему Ник не захотел взять меня с собой, отрешенно сказал Джави.
— Как раз не очень, — слабо возразил Баррахат. — Ведь все, кого он забрал, приносили присягу Неподкупных. Их высший долг — повиноваться приказам военачальника. Оставив службу, они уже не обязаны спасать императора.
— Тоже правда, — грустно сказал Джави. — Хорошо. Расскажи мне, кому из посвященных ты доверяешь — и насколько.
— Я никому не доверяю, — еще более грустно сказал Баррахат. — Но если верить легендам, воины Вечного Отряда не лгут. Кстати, Уртханг не лгал. Когда нельзя было говорить правду, он молчал.
— Зачеркни это, — утомленно сказал Джави. — Мнение Вечного Отряда нам известно.
— Орден Рассвета славится своими лисьими повадками. Про них говорят как раз обратное — еще ни один храмовник не сказал ни слова правды. Если они говорят что-то, что кажется нам правдой — значит, мы чего-то не понимаем или чего-то не знаем. Однако открытой ложью они тоже предпочитают не пользоваться. Умолчания, полуправда, неполная правда, почти правда, иносказания, трактовки, истолкования — вот их манера. Если бы они промолчали в ответ на наш запрос, я бы воспринял это как подтверждение. Если бы прислали многословный и путаный ответ — как отрицание.
— А если бы кратко подтвердили? — жестко спросил Джави.
— Тогда… тогда что-то в мире сильно изменилось, — криво усмехнулся Шер. — Может, и впрямь Закат на носу.
— Давай дальше, — приказал Джави, притягивая к себе блюдо с холодным мясом. — Подожди. Эй, Мутаннар!
Церемонимейстер возник мгновенно, как будто прятался под подносом.
— Чего желает божественный?
Выглядел он куда более оживленным и бодрым, чем раньше. Его снедала жажда государственно полезных деяний и, конечно же, любопытство. И еще его переполнял восторг. Он понимал, что свершается нечто невообразимо важное, и был счастлив услужить. То есть оказаться сопричастным тому, о чем вскоре начнут складывать песни.
«Если бы он знал, насколько он прав!» — мысленно вздохнул Джави. «Только боюсь я, что мы тех песен не услышим. И не здесь их споют.»
— Принеси свежих лепешек, — приказал он. — Мягких пшеничных принеси, из самой лучшей муки, с топленым маслом. И харджиновых, да посолонее — таких, которые с сыром едят. И большой кувшин розового полусухого игристого, с юга Нортении — знаешь, слабенькое такое, шипучее, похоже немного на фидийский сидр.
— Два кувшина, — бесстрашно сказал Тамаль, не переставая терзать струны. — А лучше три.
— Пожалуй, я его задушу, повелитель, — с чувством сказал Баррахат. Совершенный в своей невыносимости нахал.
— А потом тебе оторвут яйца и заставят вместо меня петь про реки говна, — хладнокровно сообщил Тамаль. — Жалко тебя. Давай пусть лучше повелитель надо мной измывается. Я уже привык.
— Принеси два кувшина, Мутаннар, — добродушно сказал Джавийон. — Или даже три — будешь пить, Шер?
— Ох, — неуверенно сказал Баррахат, — жарко ведь, мочи нет. Как вы пить можете, повелитель? И мясо… с лепешками… с ума сойти можно.
— Я привыкаю, — серьезно признался Джавийон. — Меня Ник научил. Я тоже поначалу сомневался — но знаешь, получается, что и вправду все можно. И есть, и пить… и другое, наверно. Так будешь пить?
— Ну, — с сомнением сказал Баррахат, — если Ник учил… Давай действительно три кувшина, Мутаннар. Только третий ма-аленький…
— А второй большой-большой! — радостно дополнил Тамаль.
— А первый — ротонского хрусталя с золотым горлышком! — самолюбиво закончил Джави. — Что ж я, не император разве?!
— Повинуюсь, божественный! — восхищенно прошептал Мутаннар и растворился в сумраке террасы.
— Дальше, — деловито сказал Баррахат, — орден Эртайса. Пустозвоны и суесловы, да простит меня повелитель. Совершенно бестолковая свора родовитых безумцев, не знающих, куда деть время. Боюсь, что они забыли даже собственные легенды и тем более — древнюю историю ордена. Не уверен, что от них может быть какой-нибудь прок. Вот Коллегия Таинств — другое дело. Но они за последние десятилетия слишком увлеклись ритуалами Границ. И все чаще заходят на территорию Темных обрядов. Сумеречные мисты не особенно охотно делятся своими знаниями с кем бы то ни было, повелитель. Хотя знать могут многое.
— Знать — это хорошо, — глухо сказал Джави. — Но даже если смолчат — ты сможешь сделать какие-нибудь выводы из их молчания, Шер?
— Из самого молчания — нет, — Баррахат ответил не сразу, что-то взвешивая. — Но из формы, какую это молчание примет — можно попытаться. Далее: курия. Эти ответят. И полагаю, что ответят правду. И наконец, Башня. Про Башню мы уже говорили.