Фуксия устремила в океан взор, полный тоски.
— Что же делать? — спросила она.
— Да, закавыка, — согласился Реджи. — Разве что…
— Что?
— Ты лучше меня знаешь Лльюэлина. Может, он из тех, кто в горячке наговорит лишнего, а потом раскаивается. Может, это он так? Короче, сколько шансов, что у него проснется совесть? Как, по-твоему, вдруг он все обдумает в спокойной обстановке, купаясь в ванне — он как раз туда собирался, когда я уходил, — и сердце его смягчится…
— У него нет сердца.
— Ясно.
— Я бы с радостью свернула ему шею.
— У него нет шеи.
Они снова умолкли, погрузившись в горькие думы об Айворе Лльюэлине. Казалось, этот тип абсолютно неуязвим.
— Тогда остается единственный выход, — сказал Реджи, — прибегнуть к давлению извне….
— Что-что?
— Правда, я не очень уверен, что из этого что-нибудь получится…
— Давай, не тяни. Что у тебя на уме?
— Я тут сейчас размышлял, и мне вдруг кое-что вспомнилось, а именно: этот Лльюэлин, почему — никто не знает, одержим идеей снимать Монти Бодкина.
— Какого Бодкина? Который у меня за стеной?
— Совершенно верно, только он уже не за стеной, а в тридцать шестой каюте.
фуксия задумчиво потерла подбородок:
— Бодкин? Бодкин… Мне кажется, я знаю всю актерскую братию, от Бэби Лероя до последнего статиста, но о таком не слыхала.
— Он не артист. Но Лльюэлин, кажется, во что бы то ни стало решил запечатлеть его в какой-нибудь роли. Мне про это сказал Амброз, а потом Мейбл Спенс подтвердила. Если Монти согласится, Лльюэлин мигом подпишет контракт. По-видимому, дело тут в том, что ему вожжа под хвост попала.
Фуксия умела смотреть в корень.
— Пожалуй, я догадываюсь, в чем дело, — сообразила она. — С Айки такое бывает. У всех голливудских шишек случаются такие заскоки. Они начинают искать алмазы в мусорной куче. Это льстит их самолюбию.
— Монти, судя по всему, ему отказал. И я тут вот что подумал: если бы удалось его убедить, он мог бы выставить условия: мол, возьмете Амброза — подпишу контракт. Если я верно оцениваю ситуацию, Лльюэлин ради Монти готов горы свернуть. Мне кажется, с ним надо провести беседу.
В глазах Фуксии вновь засияла надежда:
— Ты прав. Так в какой он каюте, говоришь?
— В тридцать шестой. Моей кузине Гертруде, с которой он крутит роман, очень не понравилось ваше соседство, и она переселила Монти в другое место.
— Она видит во мне угрозу?..
— Можно и так сказать.
— Верно. Братец Бодкин в последний раз именно на это намекал.
— Итак, решено. Я иду к Монти и пытаюсь его подбить на этот трюк.
Фуксия покачала головой:
— Только не ты. Я сама займусь этим делом. Мы с Бодкином теперь такие друзья! Уже дважды обменялись визитами и сумели отлично поладить, почти как братья Уорнеры.[58] Как, по-твоему, он уже встал?
— Вряд ли.
— Тогда я иду прямо сейчас. Главное в таких вещах — женский подход.
Через несколько минут она, демонстрируя женский подход, энергично барабанила в дверь, а тем временем Монти, облачившись в купальный халат, в седьмой раз перечитывал записку Гертруды, которую он получил вскоре после того, как Реджи отправился исполнять благотворительную миссию. В тридцать шестой каюте ванной не было, и Монти собирался пойти в душевую, расположенную в конце коридора. Но прежде, не в силах побороть искушение, он в очередной раз решил перечитать записку.
И чем дольше он читал, тем теплее становилось у него на душе. Вот это настоящий друг, думал он про себя. Выжать из Гертруды такое послание — наверняка пришлось давить на газ до упора. Буквально каждая строчка письма дышала любовью и раскаянием за подозрения, которые, как сейчас стало ясно автору, были абсолютно беспочвенными. Кончалась записка заверением, что, если Монти случайно окажется в библиотеке около двенадцати дня, он может рассчитывать на самый радушный прием.
Приводя себя в надлежащий вид, Монти тщательно выскоблил лицо, извлек из гардероба серый костюм в тонкую голубую полоску и теперь готовился принять душ. Единственным облачком, омрачающим его счастье, было воспоминание о галстуке в розочку, который он одолжил Реджи. Этот галстук в сочетании с серым костюмом идеально подходил для знаменательного момента.
Было бы преувеличением сказать, что он обрадовался, увидев мисс Флокс. Но открытой угрозы не почувствовал. Он надеялся, что визит можно прервать в любой момент — прошмыгнуть мимо гостьи и спрятаться в ванной. Даже Фуксия с ее непревзойденным умением совать свой нос в чужие дела, рассудил он, будет затруднительно поддерживать непринужденную беседу с тем, кто заперся в ванной.
Потому его троекратный «привет» прозвучал искренне и сердечно — он знал, что стратегический путь к отступлению в полном порядке.
— Вы к кому? — учтиво осведомился он.
— К вам.
Мисс Флокс собиралась было что-то еще сказать, когда ее взгляд упал на Микки Мауса, сиявшего улыбкой, сидя на туалетном столике, и под действием мышиных чар она запнулась на полуслове, напрочь забыв о своей миссии. Ни одно существо на свете не находило такой отклик в ее душе, пробуждая в ней самые лучшие чувства.
— Какая прелесть….
Ей не хватило слов. Она стояла и умилялась, разинув рот. Похожую реакцию можно наблюдать у посетителей Лувра перед статуей Ники Самофракийской.
— Послушайте, отдайте его мне! — воскликнула она.
Монти не хотелось казаться излишне черствым, он сочувствовал ей от всего сердца. Было видно, что ей приглянулся Микки Маус, которого он и сам теперь полюбил, получив от Гертруды записку. Однако он был тверд:
— Ни за что.
— Ну, пожалуйста.
— Весьма сожалению, но эта мышь принадлежит моей невесте.
— Гертруде — хи-хи — Баттервик? Монти похолодел.
— Очень вас попрошу, — изрек он ледяным тоном, — произносить имя моей невесты без дурацкого «хи-хи». Это неуместно, возмутительно и…
— Сколько вы за нее хотите?
— За кого? — переспросил Монти с досадой — кому понравится, что его перебивают в тот самый момент, когда он только-только добрался до сути своей обличительной речи.
— За мышь. Назовите ваши условия. Сколько? Монти решил, что с этим бредом пора кончать.
— Я уже уведомил вас, — сказал он, вворачивая глагол в стиле Альберта Пизмарча, — что мышь — это собственность моей невесты, мисс Гертруды Баттервик…. не мисс Гертруды — хи-хи — Баттервик, а мисс Гертруды Баттервик, коротко и ясно. Хорош я буду, если стану раздавать или продавать ее Микки Мауса всем подряд, а тем более вам.
— Почему это мне «тем более»?
— Потому, — сказал Монти, чувствуя, что настал момент истины и ему выпадает уникальная возможность раз и навсегда очистить поле от этой пунцововолосой бестии, разрушающей его счастье, — что ваша привычка наведываться ко мне вроде привидения весьма тревожит Гертруду и действует ей на нервы. Несчастное дитя рвет и мечет, ибо всякий раз, проходя мимо моей каюты, она видит, как вы выскальзываете из-за двери. Она рвет и мечет, и я ее не виню. Не сочтите, пожалуйста, за грубость и не поймите меня превратно, но вы сами обязаны сознавать, что девушки не любят таких штучек. Если она увидит, что вы разгуливаете по кораблю с ее мышью, мои шансы повести ее к алтарю упадут до нуля. Так что выбросьте из головы пустые притязания. Микки Маус никогда не будет вашим.
Казалось, красноречие Монти произвело на мисс Флокс впечатление. Она изобразила покорность, и пока она изображала покорность, в памяти Монти внезапно всплыли слова, которые, ожидая своего часа, крутились у него на языке с тех самых пор, как Фуксия переступила порог. Только из-за того, что она, сорвавшись, заговорила о Микки Маусе, он не произнес их непосредственно при встрече:
— Чем обязан честью?
Точно человек, очнувшийся ото сна, Фуксия оторвала завороженный взгляд от мыши и слегка повела плечами, словно пытаясь выбросить ее образ из головы. Ей стало стыдно, что, пойдя на поводу у чувств, она отвлеклась от цели.
58
Братья Уорнеры. — Джек (Джон, 1982–1978), Гарри (Гарольд, 1881–1958), Альберт (1882–1967), Сэм (Самуэль, 1887–1927). Настоящая фамилия — Эйхельбаум. Основали в 1923 году кинокомпанию «Уорнер Бразерс».