Весь день и часть ночи «Атлантик» швыряло из стороны в сторону или, как зафиксировал в вахтенном журнале офицер, которого природа обделила воображением: «дул свежий северо-восточный бриз». Затем ветер стих, море угомонилось, и на третий день плавания вновь выглянуло солнце.
Первым, кто встретил солнце, был Альберт Пизмарч, если, конечно, слово «встретил» уместно в той ситуации, когда человека, любящего поспать, в пять утра вытаскивает из постели ночной дежурный. Пизмарч поднялся вместе с сорока девятью соседями по кубрику, на скорую руку оделся и, позавтракав чаем и булочкой с джемом, отправился во вверенный ему сектор на палубе «С». В восемь пятьдесят затренькал звонок, и он понял, что его присутствие требуется в тридцать первой каюте. Войдя туда, он обнаружил мистера Лльюэлина, который возлежал на подушках, бледный и загадочный.
— Доброе утро, сэр, — проговорил Альберт Пизмарч учтиво (стюарды умеют напускать на себя учтивость, даже если им приходится вставать ни свет ни заря). — Что желаете на завтрак? Что вам принести? Яйцо вкрутую? Яичницу с ветчиной? Копченую селедку? Треску? Сосиски? Кэрри? Многие джентльмены начинают день с кэрри.
Мистер Лльюэлин содрогнулся всем телом, точно зачерпнувший воды «Атлантик», и комната поплыла у него перед глазами. Перед тем как явиться к своему сюзерену, Альберт Пизмарч уже успел закончить дежурную уборку и заскочить в кубрик, чтобы привести себя в порядок, так что сейчас он был, как всегда, свеж и элегантен. Однако, несмотря на такую предупредительность, хозяин каюты глядел на него со злобой и отвращением. У него было такое лицо, словно перед ним находился не стюард, а его шурин Джордж или, не к ночи будет помянута, Женевьева, сестра двоюродного брата его жены, служившая у него чтицей за три с половиной сотни в неделю.
— Кофе, — процедил он, взяв себя в руки.
— Кофе? Хорошо, сэр. А что еще?
— Просто кофе.
— Пустой кофе, сэр? Будет исполнено, сэр. Удивительно, — заметил Альберт Пизмарч, который явно был не из тех, кто по утрам держит рот на замке, — до чего разнятся у людей вкусы, особенно в вопросе о завтраке. Как вы, наверное, догадываетесь, сэр, по роду моей профессии мне довелось встречаться с разными людьми. Помню, когда я служил на «Лорентике», в одной из моих кают оказался индивидуум, который любил завтракать репчатым луком. А еще один постоянно требовал дюжину устриц. Что с вами, сэр?
— Кофе! — просипел мистер Лльюэлин.
— Сию минуту, сэр. Наверное, вы еще не совсем оправились после качки. Вчера, я заметил, вы не выходили, и сказал себе: «Вот и этот свалился. Экономия сил для официанта… Можно сказать, ваше отсутствие не прошло незамеченным. Утром вас спрашивал мистер Амброз Теннисон. И еще мускулистая дама, мисс Пассенджер, — насколько я понял, она везет в Штаты свою хоккейную команду. Да, когда мы с вами были молодыми, это было в диковинку. В наше время юные леди не носились по полю с колотушками. Впрочем, я тут с вами совсем заболтался, сэр. Итак, вы заказывали кофе. Простите, запамятовал, что вы еще хотели?
Мистер Лльюэлин выкатил глаза:
— КОФЕ!
Ситуация прояснилась. Пассажир хотел кофе. Не лук. Не устрицы. Обычный кофе.
— Значит, кофе. Сию минуту. Только отодвину экран от иллюминатора. Чудесная погода сегодня.
С видом важного чиновника, сдергивающего с памятника покров, он убрал экран, и каюта наполнилась золотистым сиянием. И тут в состоянии мистера Лльюэлина произошла явная перемена к лучшему. Он избавился от Альберта Пизмарча — и это было как гора с плеч. Может, сейчас он и не резвился как дитя, но, во всяком случае, не ощущал себя трупом в морге. Лежа в постели, он любовался солнцем, размышлял о чем-то своем, и вскоре нить размышлений привела его к Монти Бодкину.
До последней минуты при мысли о Монти у него начинало сосать под ложечкой, как у кролика при мысли об удаве. Когда он представлял себе лицо Монти, к горлу подступала тошнота. Но сейчас за кормой распогодилось, и в нем проснулся оптимизм, и этот заряд оптимизма был настолько мощным, что ему показалось, будто страхи его напрасны. Он чувствовал, что Мейбл права. Нужно всего-навсего предложить ему контракт с компанией, и тот пойдет за ним хоть на край света. Бывали времена, особенно при обмене мнениями с очередным английским сценаристом, когда мистер Лльюэлин горько сожалел об избранном поприще, но сейчас он ясно осознавал, что идет верным путем. Киномагнат договорится с кем угодно.
Вскоре прибыл кофе, и он окончательно пришел в чувство, причем настолько, что уже через четверть часа снова позвонил и заказал омлет с грибами, а еще через четверть часа затягивался сигаретой, а еще через полчаса опять позвонил и дал указание Альберту Пизмарчу доставить ему Амброза Теннисона.
Амброз, отыскавшийся на прогулочной палубе, где он прохаживался как Наполеон по «Беллерофону»,[40] был препровожден в его каюту, подробным образом проинструктирован и направлен к Монти аккредитованным посланником.
Как и мистера Лльюэлина, Монти укачало во время недавнего шторма. Он впервые наблюдал буйство водных стихий, и морская болезнь его подкосила, как только корабль изготовился совершить первый пируэт. Сутки он не вставал с постели и проснулся наутро с таким чувством, словно долго бродил «в сумрачном лесу, утратив верный путь во тьме долины» и каким-то чудом совершенно неожиданно выбрался оттуда невредимым. Когда явился Амброз, Монти еще не встал, однако плотно позавтракал и теперь безмятежно болтал с Реджи, заглянувшим стрельнуть сигарету.
Приход Амброза внес принужденность в мирно текущую дружескую беседу. Реджи тут же вспомнилось обещание брата намылить ему шею (слова были сказаны после эпизода с Фуксией Флокс в коридоре), и было неясно, достал или нет Амброз мыло, если, конечно, на их фешенебельном корабле имелось подходящее.
Монти, со своей стороны, был стеснен присутствием романиста, поскольку ему почудилось, что вместе с ним в комнату вплыли обреченность, бесприютность и отчаяние, склепы, и саваны, и стоны привидений, завывающих на ветру. Всем своим видом Амброз Теннисон навевал беспросветную скорбь, будто он только что читал еженедельное обозрение и наткнулся на неприятную новость, и, смерив его проницательным взором, Монти заключил, что Фуксия Флокс исполнила свое обещание и поговорила с ним так, как грозилась.
И он не ошибся. Упомянутая дама принадлежала к той философской школе, которая настоятельно советует не копить в себе гнев после заката. Беседа состоялась в тот же вечер после ужина, и Амброз отправился спать в глубокой меланхолии, из которой не вышел до сих пор. Рыжая шевелюра редко сочетается с кротостью, изображать которую входило в амплуа Фуксии. Сцена началась и завершилась на верхней палубе, и один азартный слушатель едва не выиграл пари, поспорив с другим на два доллара, что Амброз за десять минут (по часам в курительной) не сумеет вставить ни слова. Мюзик-холльная закалка вкупе с голливудской практикой научили мисс Флокс всегда говорить первой, быстро и не смолкая. И к концу ее монолога от крепкой и здоровой юной пары остались одни осколки.
Случившееся наложило отпечаток на молодого человека, и, едва заметив брата, Реджи тут же испарился, пробормотав, что зайдет попозже. Теперь можно было поговорить с Монти один на один. Амброз подошел к кровати и мрачно уставился на лежащего с видом Первого Убийцы из трагедии Шекспира.
Дело было не только в разбитом сердце. У Амброза нашлись бы и иные причины для угрюмости и немногословия. Ему надоело бегать по поручениям мистера Лльюэлина; неприятно было и то, что ему пришлось дышать тем же воздухом, что и Реджинальд Теннисон, пусть это и длилось несколько минут; а еще он думал, что нет ничего более идиотского, чем снимать Монти в кино.
Потому послание мистера Лльюэлина прозвучало у него кратко, даже грубовато. Без всяких предисловий он изложил суть, мечтая поскорее разделаться с этим, чтобы затем вернуться на палубу и еще раз представить сцену, как он разбегается и прыгает за борт — такой оборот (полагал он и, возможно, был недалек от истины) оставит мисс Флокс в дураках.
40
«Беллерофон» — британский военный корабль, на котором Наполеон Бонапарт (1769–1821) в 1915 году был пленен и отправлен в изгнание на остров Св. Елены.