Он положил трубку и стал шуметь на связистов, требуя, чтобы они подключили командиров полков. С трудом оторвав его на минуту, я выяснил, что наблюдательный пункт Москаленко всего в восьмистах метрах отсюда, по этой же дороге назад и направо. Через пять минут я был уже там.
Несмотря на теплый день, Москаленко сидел в натопленной комнате, а на стене на крючке висела его обычная пудовая бекеша. Епишев полулежал на диване – давала знать о себе рана. Она болела у него при всякой резкой перемене погоды, к лучшему или к худшему, безразлично.
Москаленко находился в том меланхолическом, с некоторым оттенком иронии настроении, какое у него обычно появлялось в минуты вынужденных пауз.
– Неважно идут, – говорил он. – Неважно. Пойдут – встанут, пойдут встанут… Черт его знает, каким темпом идут. Не хватает самостоятельного порыва. Толкать надо. Печально. Очень печально. Приходится на два фронта воевать – с немцами и со своими. А особенно после каждой артподготовки с артиллеристами, чтобы своевременно вперед после этого срывались.
По моим ощущениям, наступление шло как будто неплохо, хотя и не так хорошо, как это показалось после первого броска.
Все, кого я наблюдал сегодня, сначала, после предыдущей неудачи, думали о нынешнем наступлении с немалой тревогой. Потом, после первого удачного рывка, поверили, что все дальнейшее пойдет в нарастающем темпе, а теперь были разочарованы тем, что надо опять нажимать, толкать, что снова наступает страдная пора проталкивания и пробивания.
Хотя, в общем-то, обстоятельства складывались благоприятнее, чем в прошлый раз, но того праздника быстрого и решительного разгрома немцев, которого всем так хотелось и о котором после артподготовки и первого рывка все подумали, этого праздника пока что не получалось! Шла обычная тягомотина войны.
Когда я пришел к Москаленко, то он встретил меня шутливой укоризной:
– Ну вот, что ж это вы? Я, можно сказать, НП свой специально так оборудовал, чтобы было что корреспондентам показать, а вы шесть дней не являлись.
Я объяснил, где был все эти дни и где находился с утра сегодня.
– Тем не менее осмотрите все же наш НП, – все с той же улыбкой сказал Москаленко, – а то скоро уйдем с него, поздно будет смотреть.
Я спустился на несколько ступенек вниз по лестнице и оказался в мощном каменном полуподвале, в степе его были прорезаны три щели, и в них установлены стереотрубы, и вообще все было устроено так, как это положено на идеально подготовленных НП. В последнее время, с тех пор как перестали постоянно чувствовать над головой немецкую авиацию, к оборудованию наблюдательных пунктов, особенно во время наступления, стали относиться все небрежнее, и такие, как этот, были действительно редкостью.
Кстати, забавная подробность. Дверь в подвал была почему-то оклеена плотной черной фотографической бумагой, напоминая не то вход в какой-то склеп, не то комнату, где проявляют свои снимки фотографы.
– Даже ВЧ сюда провели, – сказал вместе со мной спускавшийся в подвал адъютант с такой гордостью, словно это было его личной заслугой.
Когда я вернулся, Москаленко спросил, ел ли я сегодня. Я сказал, что, в общем, нет, не ел. И он приказал дать мне поесть.
– И выпить дайте! – крикнул он вдогонку, как человек, который, не разделяя, все-таки сочувствует.
Мне дали тарелку с наспех устроенной закуской и водку, в которой Москаленко сказал, что это прекрасная венгерская водка, хотя я убежден, что он сам не только ее не пил, но даже и к носу не подносил.
Я выпил полрюмки этой водки и запил ее крепким чаем.
– Ну что, поедем на новый НП? – обратился Москаленко к Епишеву.
– А где ваш новый НП? – спросил я.
– За Зорау, левее него, на холме. Очень хороший обзор. Когда выезжали туда вперед, приглядел это место для НП. Прямо в воронке его там устроили, в которой уже один раз побывали. Заметили немцы, как на нем погоны блестят, – кивнул Москаленко на Епишева, – и стали стрелять. А мы с ним в воронку. Большая воронка от нашей бомбы. Сослужила, так сказать, двойную службу. Губанов, стулья возьмите, не забудьте, – обратился он к адъютанту. – Хотя и в воронке, а все-таки на стульях. Связь туда уже должна быть протянута. Ну что ж, пошли?
В это время ему позвонил один из командиров корпусов.
– Слушаю, – сказал Москаленко. – Так где же вы, в роще? В какой роще? Нет, все-таки в какой роще? – допытывался он терпеливо раздраженным голосом. – В той роще, про которую вы мне еще два часа назад докладывали, что вы в ней были? Ах, не в этой роще. А в какой же роще? Ах, вот в этой роще.
Он посмотрел на карту. Голос его не менялся.
– Ну, эта роща от той рощи, к вашему сведению, отстоит на двести метров.
И вдруг перешел со спокойного тона на яростный.
– Вперед! – закричал он. – Немедленно вперед! Некрасиво с вашей стороны так поступать, некрасиво, и больше ничего! Неужели же мне вас вперед палками гнать? Какое сопротивление? Никакого сопротивления у вас нет. Втягиваются в лес? Вы мне пять часов назад докладывали, что втягиваются. Вот так вы сами себе дело портите своими неправдивыми докладами! А если бы вы мне еще пять часов тому назад сказали, что не втягиваются, что вы не можете войти в этот лес потому, что оттуда сильный огонь, я бы вам дал мощную поддержку артиллерией, и вы бы давно вошли в этот лес и прошли его насквозь. А вы боитесь сказать о заминке, не делаете надлежащего доклада, и из-за вашего неправдивого доклада, из-за таких дураков, как мы с вами, люди жизни кладут.
Я внутренне усмехнулся этой уже не впервые услышанной мною дипломатической формулировке чрезвычайно резкого по существу выговора.
– Ну ладно, пойдем, – закончив разговор по телефону, сказал Москаленко и с трудом надел тяжелую бекешу. – Почему шинель не взяли? – обратился он к адъютанту.
– Утром прохладно было.
– Да, утром прохладно было, а надо было бы все-таки шинель взять. Захватили с собой стулья?
– Захватили.
– Ну пойдемте. А вы что, с нами? – обратился он ко мне.
– С вами.
– Хорошо. Пошли.
Мы вышли из дома и поехали вперед, через Зорау. Зорау все еще горел и был забит людьми и техникой, так что мы ехали через город около часу.
По дороге, когда мы застряли в пробке, я увидел дом с какой-то неестественно обвалившейся, выгнувшейся в сторону улицы стеной. Рядом с этой стеной была гора щебня, кирпича, и человек пятнадцать наших бойцов раскапывали эту гору. Рядом с ними стояло несколько женщин.
– Что там? – спросил я.
– Там пятерых детей засыпало, откапываем. Они там голос подают, все живые, в подвале засыпало, но не убило.
Бойцы трудились в поте лица. Один из них скинул гимнастерку и работал полуголый, потный, в полном самозабвении.
На окраине города мы окончательно застряли, но впереди в просвете улицы уже виднелась вдали та горка, на которой нам надо было оказаться, и мы пошли пешком.
По дороге Москаленко увидел шмыгнувшего мимо него бойца с белым свертком под мышкой. Боец проскочил и залез в кабину машины, думая, что спрятался от начальства.
– Ну-ка, ну-ка, вот ты, с барахлом, поди сюда, – сказал Москаленко. – Ну, поди сюда.
Боец вылез из кабины и подошел. Свертка он не прятал. Он так и оставался у него под мышкой и состоял из простыни, двух полотенец, полосатой рубашки и кальсон.
– А, белье себе достал, – сказал Епишев.
– Нет, ты мне скажи, зачем ты барахолишь, когда люди там умирают? – Москаленко ткнул пальцем на запад. – А?
– Мы, артиллеристы, отстали, в пробке застряли. Ждем, – сказал боец.
– Вот поэтому вы и отстали и застряли, что барахолите в то время, как другие люди там умирают, – сказал Москаленко.
– Никак нет, – вдруг сказал боец. – Это я себе, чтобы пушку свою протирать, взял.
Москаленко посмотрел на него, на торчавшие из свертка тесемки от кальсон и полосатый рукав рубашки, потом искоса посмотрел на меня. Я был так поражен этим находчивым ответом артиллериста, что не мог не улыбнуться. Москаленко посмотрел на меня, снова на бойца, усмехнулся и сказал: