— Простите! — встрепенулся он. — Не бойтесь, сейчас уйду. Понимаю, как не понять! Всей душой вы стремитесь в е г о объятия, но скромность не велит. Сейчас, сейчас, ухожу.
Есть короткий, горький, резкий смешок, похожий на всхлипывание. Леди Констанс иногда прибегала к нему, услышав похвалы своему брату Галахаду. Именно такой звук издала теперь Пенни, впервые породив у Джерри мысль, что нынешний день — не самый лучший в году, а мир — не лучший из возможных миров.[100]
— Пожалуйста, не беспокойтесь, — проговорила она. — У меня нет ни малейшего желания обнимать мистера Вейла. Вот я думаю, рассказать вам одну историю?
— Историю? Конечно, конечно. Но что это за «мистеры»?
— Помните, я вам говорила, что собираюсь с ним в ресторан?
— Да, но…
— Мы решили встретиться в восемь, в «Савое», — продолжала Пенни тем металлическим голосом, которым Глория Солт выражала недавно свое мнение о лорде Воспере. — В шесть часов, когда я вернулась к леди Доре, меня ждала записка. Звонил некий мистер Вейл, что не может прийти, у него важные дела. Я, конечно, расстроилась…
Слеза поползла по ее щеке. Джерри живо ощутил, что испытывает мягкосердечный палач султана, задушивший тетивой одалиску.
— Пенни…
— Минуточку! — Она взглянула на него, как глядит добрая женщина на червяка в салате. — Я расстроилась, но все поняла, бывает…
Галли кивнул.
— Испытание.
— Вот именно.
— Видимо, чтобы мы стали чище.
— Я говорю, — громче сказала Пенни, бросая на Галахада червиво-салатный взгляд, — если у человека дела, не отменять же их ради…
— Пенни!
— Поэтому, когда лорд Воспер зашел к нам и пригласил пообедать, я решила, что надо как-то занять вечер. Лорду Восперу очень нравится ресторан Марио. Туда он меня и повел.
Пока она молчала, Джерри издавал звук, похожий на вой волка в ловушке.
— Мы не переоделись, — продолжала она, — и нас отвели на балкон. Вы там бывали?
— Сколько раз!
— На балконе очень мило. Смотришь в зал, все видишь. Вот я и увидела в зале мистера Вейла с его делом. Оно похоже на змею с бедрами. Гладило его по щеке.
Монокль уставился на Джерри, как глаз дракона.
— Какой подлец! — твердо сказал Галахад.
— Ну, зачем вы так, Галли! — мягко возразила Пенелопа. — Я уверена, у мистера Вейла есть прекрасные оправдания. Вероятно, это издатель какого-то журнала. Они всегда гладят авторов по щеке. Легче договариваться.
Джерри было нелегко набычить плечи и выпятить подбородок, но он все это сделал. Чистая совесть сильнее спинного хребта.
— Я все могу объяснить.
— Почему, — обратилась Пенни к бабочке, — мужчины всегда так говорят?
— Потому, — отвечал Джерри, — что это правда. Я обедал с Глорией Солт.
— Красивое имя. Это ваш друг?
— Да, и очень хороший.
— Мне так и показалось.
— Гладила она два раза.
— Я бы сказала, чаще. Конечно, я плохо считаю.
— Два раза, — повторил Джерри, — и вот почему: во-первых, от умиления, когда я ей рассказал, как тебя люблю; во-вторых, чтобы меня успокоить, когда я радовался из-за двух тысяч. Ясно? А если вы, — и он обернулся к Галахаду, — будете называть меня подлецом, я не посмотрю на ваши седины и дам в глаз. Подлец, еще чего! Глория Солт позвонила мне днем и пригласила пообедать. Она обещала рассказать свой план, насчет денег, — по телефону слишком долго. Я боролся, как мог, — нет, иначе нельзя. Потом я ужасно мучался. Позвонил, отменил нашу встречу. Пошел с ней в ресторан. Она все рассказала, я стал ее благодарить, она меня погладила, как сестра. Так что очень буду обязан, если вы оба перестанете на меня смотреть, будто я украл гроши у слепого.
Пенни перестала и без просьбы. Она приоткрыла рот, а во взгляде ее сияли совсем другие чувства.
— Если вам этого мало, — говорил, если не громыхал Джерри, — замечу, что мисс Солт выходит замуж за вашего соседа, сэра Грегори Парслоу.
Монокль у Галли упал.
— За Парслоу!
— Именно.
Галли вернул монокль на место. Рука его дрожала. Со всей британской стойкостью он был готов встретить подкупленную свинарку и низкого клеврета, покупающего большие банки «Грации»; но если с ними еще и невеста, это уж слишком. Неудивительно, думал он, что Бидж плохо выглядит. Должно быть, верный сообщник подслушал, как эта Глория беседует с леди Констанс.
Воззвав к своему Создателю, он кинулся в комнатку дворецкого.
— Вот так, — сказал Джерри. — Теперь я тебя поцелую.
— Какой кошмар! — возопила Пенни. Джерри удивился.
— Кошмар? Ты мне не веришь?
— Что ты, верю.
— Ты меня любишь?
— Конечно, люблю.
— Ну и все. Чего же ты хочешь? Пенни отступила на шаг.
— Джерри, миленький, все так запуталось! Понимаешь, когда я увидела, что она тебя гладит…
— Как сестра.
— Да, да, но я же не знала! А Орло Воспер как раз сделал мне предложение…
— Ой!
— …предложение, — тонким голосом продолжила Пенни, — и я согласилась.
Глава пятая
Но что же, спросите вы, с Джорджем Сирилом Бурбоном, которого мы оставили, когда, высунув иссохший язык, он видел в будущем угрюмую Сахару? Почему, взывают к нам миллионы гневных голосов, ничего не известно об этом трезвеннике и страдальце?
Сейчас объясним. Ответственному летописцу приходится оставлять на время в тени тех, кого он охотно поставил бы в центр повествования. Он должен представить панораму, где много персонажей, и не волен сосредоточиться ни на ком из них, как бы ни трогали его чьи-либо злоключения. Когда Эдвард Гиббон,[101] дописав до половины свой труд, жаловался доктору Джонсону, что участь ответственного историка не пожелает и собаке, он имел в виду именно это.
В той причудливой смеси трагических происшествий, которая призвана очистить читательскую душу жалостью и страхом, пришлось отвести столько места Джерри, Пенни, Конни или лорду Эмсворту, что Джордж Сирил Бурбон совершенно исчез. Если бы не одна, и то короткая сцена, он мог бы с таким же успехом быть частью задника.
Тем острее радость, с какою менестрель настраивает лютню, чтобы запеть о несчастливом свинаре.
Никто не страдает так, как жаждущий, который не может выпить. После беседы с сэром Грегори он страдал все больше и больше. Нельзя сказать, что он прошел всю гамму чувств, ибо чувство у него было одно — мрачное отчаяние. Хотя он ни в чем не походил на Китса,[102] просто поражает, насколько согласна их мысль. Китс, облизывая губы, стремился к Иппокрене, Джордж Сирил — к пиву, лучше бы с капелькой джина. За этим эликсиром и приходил он в «Герб Эмсвортов», «Гуся и Гусыню» и прочие заведения, которыми так гордился Маркет Бландинг.
Однако всюду его поджидала беда. Ему предлагали лимонад, оранжад, сарсапариллу, фруктовый сок и даже молоко, но не напиток, столь успешно смывающий былую боль, грядущий страх. Никто и ни за что не давал субстанций, которые заинтересовали бы Омара Хайяма.
Но свинари, как известно, не сдаются. Вам кажется, что вы обошли их, обхитрили, сломили, а их живой разум не спит и находит выход. Именно это случилось с Джорджем Сирилом. Он бы и сам не сказал, когда пришла мысль о достопочтенном Галахаде, но она пришла, словно свет засиял в ночи. Мрачное отчаяние сменилось пламенной надеждой. Вдали замерцал счастливый конец.
Хотя в Бландингском замке Бурбон и Трипвуд почти не встречались, свинарь знал многое о младшем сыне. Он знал, что Галахад — человек добрый и терпимый, а главное — с мало-мальски пристойных лет следящий за тем, чтобы ближний не страдал от жажды. Откажет ли он другому, пусть незнакомому, если у того почернел язык? Навряд ли; во всяком случае, думал Джордж Сирил, попробовать надо.
Что свинарь думает, то он и делает. Пообедав и оставив хозяина в кабинете с чашкой кофе, он сел на велосипед и выехал в благоуханный сумрак.
100
…день — не самый лучший в году, а мир — не самый лучший из миров — Вудхауз перефразирует (поставив в отрицательную форму) фразы из «Королевы мая» А.Теннисона и Вольтеровского «Кандида».
101
Эдуард Гиббон (1737–1794) — английский историк.
102
Джон Китс (1795–1821) — английский поэт-романтик.