— Хорошо вам говорить! А лицо?
— Какое лицо?
Он ей все рассказал. Она посидела молча, глядя на корову.
— Да, — сказала она наконец, — это очень неприятно.
— Очень, — согласился Типтон. — Противно.
— Еще как!
— Ну, хоть бы карлик с черной бородой. А это…
— Но вы его больше не видели?
— Нет.
— Вот!
Типтон поинтересовался, что она имеет в виду, и она объяснила, что, по всей вероятности, дело идет к выздоровлению. Тут он предположил, что лицо просто спряталось, но Пруденс возразила, что, на ее взгляд, ячменная вода его извела; а потому — умеренно, немного — выпить можно.
Тон ее был так тверд, словно она-то знала все повадки призрачных лиц, и Типтон этому поддался.
— Ладно, — сказал он. — Пойду, хлопну. Загляну к себе. Там, у меня… Ах ты, нету!
— Что вы хотели сказать?
— Я хотел сказать, что там у меня фляжка. Но вспомнил, что я ее отдал лорду Эмсворту. Понимаете, я как раз увидел лицо, и решил, так будет вернее.
— Она у дяди Кларенса?
— Наверное.
— Я пойду, возьму.
— Что вы, не беспокойтесь!
— Ничего, я хотела у него убрать. Кабинет убрала, теперь — спальню. Я занесу фляжку к вам.
— Спасибо большое!
— Не за что.
— Спасибо! — не сдался Типтон. — Вы просто ангел.
— Людям надо помогать, правда? — осведомилась Пруденс, кротко и светло улыбаясь, как Флоренс Найтингейл[136] у ложа скорби. — Что еще остается!..
— А я могу вам помочь?
— Дайте что-нибудь для базара, если вам не трудно.
— Дам что угодно, — пообещал Типтон. — Ну, я иду к себе. За вами — рододендроны и фляжка, остальное сделаю сам.
Через четверть часа с небольшим Типтон Плимсол не был ни мрачен, ни робок. Эликсир дал ему ровно то, что нужно, чтобы хватать девушек и целовать их, говоря при этом: «О, моя жизнь!» Излучая уверенность и силу, Типтон взглянул на небо, словно бросал ему вызов; взглянул и на рододендроны, чтобы ничего себе не позволяли; поправил галстук; стряхнул с рукава пылинку; прикинул, не заменить ли «жизнь» на «счастье», и отверг за сладковатость.
Словом, пещерный человек, примеряющий к руке дубинку перед любовным свиданием, охотно пожал бы Типтону руку.
Однако мы вас обманем, если дадим понять, что он не испытывал никакого смущения. Как-никак, он бросил вызов лицу. Если оно возникнет, что тогда? Такую тонкую операцию не выполнишь, когда у локтя болтаются всякие лица. Так думал он, когда резкий свист побудил его обернуться.
По ту сторону дорожки, окаймляя газон, росли густые кусты. Из них, прямо из них, глядело оно. На сей раз его украшала квадратная борода, словно оно явилось с маскарада, но Типтон хорошо его помнил и поник в тупом отчаянии. Свои возможности он знал. При всяких лицах он не сможет хватать, целовать, восклицать. Куда там…
Резко повернувшись, он побежал по дорожке. Сзади доносился свист и вроде бы даже «Эй!», но он не оглянулся и скрылся из виду, когда Вероника Уэдж весело вышла из замка. Щеки ее горели, глаза сверкали. Фотограф, завидев ее, издал бы восторженный вопль.
Через несколько секунд, подойдя к рододендронам, она растерянно остановилась. Плимсола не было. Она огляделась. Нет и нет. Тут она удивилась. Именно в это мгновение до нее донесся тихий свист.
Удивляясь уже тому, что исчезнувший Ромео открывает чувствительнейшую сцену так прозаично, она повернулась — и застыла. Из кустов торчало лицо с бежевой бородой.
— Ик? — сказала Вероника.
Доброго, рыцарственного Генри очень бы огорчили заголовки, проносившиеся перед ее мысленным взором. Самым приятным был «ЗЛОДЕЙ РАЗРУБАЕТ НА ЧАСТИ КРАСАВИЦУ». Он думал о другом, он хотел передать записку, забыв при этом, что и без бороды внешность его — на любителя. С бородой Ронни Биффена он напугал бы и Жанну д'Арк.
На встречу с самой Пруденс он уже не надеялся. Где-то она гуляла, но не там, где он. Да и вообще, в записке все как-то яснее. Не сумев вручить ее типу в роговых очках, он положился на эту девицу. Она не слышала. Он вылез из кустов и двинулся к ней.
К довершению бед он зацепился за корень, покачнулся и стал хвататься за воздух, окончательно сокрушая дух Вероники. Если бы он долго тренировался, он бы не сумел лучше воплотить Злодея, который вот-вот РАЗРУБИТ НА ЧАСТИ КРАСАВИЦУ. «СТРАШНОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ В БЛАНДИНГСКОМ ЗАМКЕ», — думала Вероника, бледнея под румянами «Розовый цвет». «ИЗУВЕЧЕНА ДО НЕУЗНАВАЕМОСТИ». «ОБЕЗГЛАВЛЕННОЕ ТЕЛО СРЕДИ РОДОДЕНДРОНОВ».
Дочь воина, она не унаследовала смелости. Там, где другая подняла бы брови и процедила: «Простите?», она кинулась по дорожке, как гончая светлой окраски. Сзади раздавался топот.
Мать (лучший друг дочери) стояла на террасе. Дочь кинулась к ней, громко вереща.
Генри вернулся на свой газон. Бывают в жизни минуты, когда все не ладится. Вот, Фредди говорил, передай записку — а как ее передашь? Тут нужен ум Макиавелли, да и время поджимает. В любой момент могут обнаружить, что ты — не настоящий садовник, а синтетический.
Утром он было подумал, что момент этот настал, когда лорд Эмсворт завел разговор о цветах, которые он не все знал по имени. Он отражал опасность, умело вворачивая: «Да, ми-лорд»; но надолго ли? Знакомство с девятым графом подсказывало ему, что тот мыслит нечетко, и все же…
Теперь он понял свою ошибку: надо спуститься ниже. Тип в очках, нервная барышня — это все аристократия. Тут нужен простой человек, с которым можно разговаривать по-деловому, он свою выгоду знает.
И только Листер это подумал, как на газоне появилась плотная тетенька, в которой каждый узнал бы кухарку. Сердце у него запрыгало, словно он увидел радугу. Сжимая записку в одной руке, полкроны — в другой, он побежал ей навстречу. Недавно он решил, что Вероника послана небом. Сейчас он совершил ту же ошибку относительно ее матери.
В том, что он принял ее за кухарку, ничего необычного не было. Неточность он допустил, приняв ее за добрую кухарку, приветливую, сердечную, которая только рада помочь влюбленному в беде, тогда как походила она на кухарку грозную.
К тому же она задыхалась от злости. Самая кроткая женщина рассердится, если ее дочери угрожает бородатый злодей; а она кроткой не была. Когда она подошла к Листеру, лицо ее налилось пурпуром, и ей столько хотелось сказать ему, что она заговорила не сразу, выбирая самое лучшее.
Именно тогда Генри Листер сунул ей в руку монету и записку, настоятельно предупредив, чтобы она избегала Гермионы Уэдж.
— Мымра, — сообщил он, — палач первой руки. Да вы и сами знаете. — Тут он улыбнулся, представляя себе, сколько стычек с демонической теткой претерпела эта милая женщина.
Странное оцепенение сковало леди Гермиону.
— Кто вы такой? — спросила она хрипло и глухо.
— Не беспокойтесь, — заверил Генри, которому очень понравилась такая серьезность, — все в порядке. Фамилия моя Листер. Мыс мисс Гарланд хотим пожениться. А эта чертова баба держит ее взаперти. Мымра, иначе не скажешь. Ей бы подлить мышьяку в суп. Вы не могли бы? — пошутил он. Все шло так хорошо, что как-то напрашивалась шутка.
Нежноголосые часы над конюшней только что пробили Двенадцать, неназойливо, словно дворецкий, оповещающий: «Кушать подано», когда сияющая красота Бландингского замка умножилась, ибо приехал Фредди Трипвуд. Оторвавшись от вустерширских Фэншоу-Чедвиков, он ехал к шропширским Финчам еще на сутки, но сделал большой крюк, чтобы узнать, как идут дела у Генри Листера.
В саду его вроде не было, зато был отец, пристойно, если не роскошно, одетый. Стоял он у свинарника, общался со свиньей.
Привыкнув видеть родителя в извилистых штанах и старой куртке, Фредди невольно ахнул, и тот обернулся, а там — тоже ахнул.
— Фредди! А я думал, ты у этих… как их… Ты надолго? — тревожно спросил он.
Сын усмирил его страхи.
136
Флоренс Найтингейл (1820–1910) — английская сестра милосердия.