Я не узнаю свои цветы, когда в сумерках брожу одна по саду. Будто это другой сад. Я до сих пор не знаю всех своих цветов. Я останавливаюсь и нюхаю новичков, тех, что расцвели втайне от меня, и цветы-тени, к которым я приближаюсь, будто сбрасывают груз скорби, даже дельфиниумы, самые угрюмые обитатели сада, всегда окруженные свитой гудящих жуков. Ну конечно, вот тут на кончиках стебельков уже появились первые голубые бутоны, и скоро они снова зацветут.
Я знаю, знаю. Старший инспектор и директор сговорились никого ко мне не пускать. Не могу понять почему, не могу уличить их, только ощущаю это кожей.
Ощущаю в этом, быть может, без всяких оснований, стремление как-то защитить #меня и начинаю смутно догадываться, что значит выйти замуж за доброго человека, который о тебе заботится. У меня даже мелькает мысль, не перенеслась ли я каким-то чудом под стены райской обители. «Куда речи гневливые не долетают. Где лилии вечно цветут».
Во всяком случае, я перестала думать о другой стране и о мыльной пене, которой можно любоваться целыми днями, и о своих безобразных руках, достойных лохани. Потому что страшная тень инспектора, витающая над стропилами, тень, которая постоянно вставала на моем пути и убивала в зародыше все мои начинания, спустилась на землю в образе человека, исполненного доброжелательности. Подобная метаморфоза заслуживает обильных слезоприношений. Но вечером, когда я выхожу в сад с чашкой кофе, оказывается, что слезы иссякли. Я храбро любуюсь переливами красок, и меньше всего мне хочется плакать. Что все это значит? Только Шуберт поможет мне ответить на этот вопрос.
За стенами школы я по-прежнему интересуюсь мужчинами, это правда; четырьмя или пятью мужчинами, если не гнаться за точностью; некоторые из них живы, другие умерли – замок на воротах моего дома ничего не означает. Но ни один мужчина, живой или мертвый, не сломает ни ветки в диком саду моей души, где плодоносит искусство, и, хотя мой сад сам себе хозяин и внутри ограды привольно растут буйные сорняки-пустоцветы, в нем есть одна укромная полянка, где царит порядок. Когда я переступаю порог сборного домика, на мою душу временно нисходит мир. И этого достаточно, чтобы семя искусства успело собраться с силами и прорасти. Чтобы корни, идущие от сердца, надежно укрепились в почве и начали собирать влагу. Чтобы ростки мысли, выглянувшие из-под земли, обрадовались свету и простору, чтобы ветви разума оделись листвой и вдохнули свежий воздух. Чтобы моя душа очнулась от зимней спячки и вновь расцвела. О защита и заботы мужчин!
Я цветок, я вырываюсь из цепких объятий травы и тяну голову к небу. Я малыш, я строю высокую башню на пороге класса. Я учитель, я прорубаю дорогу в дебрях методики. Я птица...
Я возрождаюсь.
Осень
Сладостный восторг, который мысль рождает...
Лето начало приедаться самому себе и, по-моему, уже готово передать бразды правления осени. Ему удалось сделать почти все, что полагается. И вполне успешно. Его заботами большая часть цветов благополучно прошла сквозь все испытания и сохранила нарядные лепестки. Ни одно дерево не потеряло ни листочка, и птицы еще не охрипли от разговоров. Лето имеет полное право уйти на покой, уйти во всем блеске красок, в радостных переливах звуков. А осени пора приниматься за дело. Осени пора всерьез подумать о плодоношении.
Пора и мне всерьез заняться ключевым словарем. Правда, у меня раздулась вена под коленом и побаливают ступни, но за умственную гимнастику, как известно, приходится платить телесными недугами. Не могу сказать, чтобы мне не терпелось расплатиться. Я весьма заинтересована в благоденствии своей особы, хотя бы относительном, но, когда меня увлекает невидимый поток энергии, неподвластный моей воле, я работаю в таком темпе, что перестаю существовать как обособленная личность. К тому же наш директор умеет использовать учителей, и у нас просто не остается времени лелеять свою обособленность. Клетка мозга заботится не только о собственных нуждах. И так, как я клетка мозга школы, я забочусь, о школе и работаю на школу. Хочу я или нет – безразлично. И если мозг школы захвачен творчеством, значит, захвачена и я. Для меня это так же естественно, как для Перси Герлгрейса открыть в па клуб для мальчиков, для Ранги думать только о футболе и предстоящем матче, для Рыжика вмешиваться во все дела разом.
Но сейчас настали тяжелые дни. И они все тяжелеют и тяжелеют, как ветви деревьев осенью. Мало того, что в классе целый день кто-нибудь шьет и кто-нибудь из более сильных учеников готовит особенно ответственные выступления наших пианистов, нам еще нужно составить четыре баскетбольные команды из девочек, вышить девиз на карманах и приготовить нарукавные повязки, необходимые нашим спортсменам при встречах с командами других школ, а кроме того, я стараюсь научить детей хорошим манерам, и мои ранние утра заняты работой над маорийскими хрестоматиями, а вечера отданы попыткам записать только что родившиеся мысли о методах обучения – видит бог, всего этого и так слишком много даже без подбора ключевых слов, которым я занимаюсь сверх повседневной работы в классе. Подбор требует всю меня целиком, но я порабощена, мне не вырваться из ярма, и все-таки я должна составить этот словарь.
Чтение не дает мне покоя. Все остальное может подождать. Но от чтения я не отступлюсь. День за днем я ищу самые важные слова, чтобы помочь малышам сделать первый шаг. От первого шага зависит так много. Например, любовь к чтению, быть может, на всю жизнь. День за днем идет жесточайший отбор, и в результате слова выстраиваются в неком порядке. С пугающей определенностью они группируются вокруг двух главных инстинктов. Я почти не расстаюсь с этой мыслью, она таится в глубине моего сознания, когда я занимаюсь другими делами, и всплывает на поверхность, как только я принимаюсь за свои многочисленные опыты. Опытам не будет конца, пока я не узнаю все, что необходимо, и все, что мне хочется знать о невеселом занятии, именуемом «обучение детей чтению».
Сегодня я занимаюсь с пятилетним маорийским мальчиком Ранги. Ничто не в силах заставить его выучить первые слова из европейских учебников. Вполне обычные слова. «Подойди и посмотри», «Взгляни на лодки». «Маленькая собачка». «Посмотри на мой самолет». Я не сомневаюсь, что умудренные опытом педагоги отбирали прежде всего те слова, которые способны вызвать живой отклик в душе ребенка. Во всяком случае, обворожительный господин из Министерства просвещения уверял, что их работники всего лишь осуществляют связь между специалистами и школой. Так что учителю остается только беспрекословно выполнять распоряжения министерства.
Но Вики, Ранги и «все они» сидят, улыбаются и не могут запомнить ни слова. Какой это тяжкий труд, думаю я, учить детей тому, что им неинтересно, заставлять любить то, что их раздражает. Зачем? Почему, в самом деле, я не учу детей тому, что их занимает? Тогда они росли бы как цветы, которых занимает дождь и солнце: когда хотят и как хотят. Что же их занимает?
– Что за семья у Ранги? – спрашиваю я директора.
– Отец боксер, держит в баре игорный зал.
Вокруг Ранги кучка малышей.
– Чего ты боишься, Ранги? – спрашиваю я.
– Плицейских.
– Почему?
– Плицейские, они заберут меня в тюрьму и зарежут, возьмут нож у мясника и зарежут.
Я печатаю эти слова на отдельных карточках специально для него. И Ранги, чья жизнь заполнена любовью, поцелуями, побоями, драками и страхом перед полицией, Ранги, который четыре месяца не мог запомнить, как пишутся слова «приди» и «посмотри», выучивает за четыре минуты:
нож мясника
папа
тюрьма
мама
полиция
хака[16]
16
Маорийский танец.