Вместе с тем книга Ефремова и сейчас глубоко современна! И будет современна завтра. Она не только дышит насущными идеями сегодняшнего дня, она живет вместе с нами.
"Еще не была окончена публикация этого романа в журнале, а искусственные спутники уже начали стремительный облет вокруг нашей планеты, — говорится в авторском предисловии к первому изданию книги. — Перед лицом этого неопровержимого факта с радостью сознаешь, что идеи, лежащие в основе романа, — правильны… Чудесное и быстрое исполнение одной мечты из "Туманности Андромеды" ставит передо мной вопрос: насколько верно развернуты в романе исторические перспективы будущего? Еще в процессе писания я изменял время действия в сторону его приближения к нашей эпохе… При доработке романа я сократил намеченный срок сначала на тысячелетие. Но запуск искусственных спутников Земли подсказывает мне, что события романа могли бы совершиться еще раньше".
"Туманность Андромеды" родилась на пороге штурма космического пространства, когда слово «космонавт» было полностью монополизировано фантастами. Теперь космонавт-профессия, звание; мы привыкли видеть это слово в газетах, слышать по радио. Даже проблема связи с братьями по разуму из фантастического ведомства перешла к ученым, которые ежедневно посылают в направлении то Альфы Центавра, то Тау Кита радиосигналы на волне излучения космического водорода. Все это как будто бы серьезные испытания для научно-фантастической книги. Так и подмывает сказать, что "время обгоняет фантастов".
Возьмем для примера главу "Симфония — Фа-минор цветовой тональности 4,750 мю", посвященную цветомузыке будущего. Сегодняшним читателем она воспринимается в сравнении с реальными цвето-музыкальными концертами.
Но разве это что-нибудь значит? Разве теперь мы с меньшим удовольствием читаем о «вселенско-спиральном» творении Зига Зора, чем несколько лет назад? Или накопленные в последнее время сведения об эволюции звезд, о гиперонных сгустках или гравитационном коллапсе что-либо существенно меняет в нашем восприятии сцен борьбы экипажа «Тантры» с чудовищным притяжением Железной Звезды? Очевидно, дело не только, вернее, "не столько во внешнем фоне, сколько в достоверности описываемых ситуаций, динамике развития характеров, жизненных конфликтов.
Что меняется от того, что сегодня физики подбираются к таким тайнам пространства-времени и вещества — поля, какие, наверное, и не мерещились Мвену Масу или Рену Бозу? Очарование романа не ослабевает от времени.
"Туманность Андромеды" — это будущее не аналитически предвидимое, а желаемое, смутно угадываемое, тревожно и маняще мерцающее в глубинах сердца. Таким его видит Ефремов, и таким оно возникает перед читателем. Это схоже с поэзией. Но на первый план здесь выступают не изысканные метафоры или полутона символов, а художественная проза, помноженная на логику ученого. Вот где истинное место тех или иных ошеломительных гипотез и обильных фантастических неологизмов! Попробуйте их убрать, и вся повествовательная ткань романа рассыплется. В чем же здесь дело? Нет ли какой-то потаенной обратной связи между поэзией человеческих отношений и этим величественным фоном, на котором развертывается грандиозная эпопея эры Великого Кольца? Конечно, есть, и она-то является одним из главных орудий творческой лаборатории Ефремова. Далеко не всегда она прослеживается явно… Но истоки ее более или менее ясны. Она рождается на стыках поэзии и науки, как зародыш новых путей познания мира синтетическим методом науки и искусства. Отсюда же проистекает и удивительная реальность, неожиданное правдоподобие самых порой фантастических сцен-
Лучшая, на мой взгляд, глава романа, повествующая о Тибетском опыте, оставляет не менее сильное впечатление, чем рассказ «Олгой-хорхой»: просто нельзя поверить, что это «только» выдумано, а не взято из жизни. И опять-таки весь секрет в чудесном синтезе. Вековая и никогда не покидающая человеческое подсознание мечта о бессмертии, стихийное влечение к невозможному, жажда идеальной, самой совершенной любви-все эти могучие аккорды отзываются в душе читателя. Так создается настроение, тонкое и чуткое, как струна.
Но даже этого было бы мало, если бы писатель ошибся только в одном: в выборе пути, по которому должно идти познание. Там, где кончается власть художника и интуиция поэта, начинается ученый, И, улавливая идеи, которые носятся в грозовой атмосфере сегодняшней теоретической физики, доктор наук Ефремов дает в руки Рена Боза власть над временем и пространством. Чуть-чуть переиграть, сказать на одно слово больше, попытаться ярче обрисовать то, что вообще нельзя передать на человеческом языке, — и очарование тайны разлетится.
Вот он приблизительный многоступенчатый механизм создания моста через невозможность. Да было ли оно, это великое мгновение? Или все одна только иллюзия, прекрасная галлюцинация, оставившая в зале Тибетской обсерватории "запах далекого, как безвременье, океана? Мы не узнаем об этом, как не узнали и герои романа. Так создается эффект присутствия, так повелительно и незаметно читатель вовлекается в развитие действия, как соучастник, а иногда и как творец. Элемент недосказанности позволяет конструировать возможные события в зависимости от индивидуальных особенностей того или иного читателя. Вот почему все еще не смолкают споры вокруг произведений Ефремова. Ведь очень редко можно сказать, кто прав на поле битвы, где схлестнулись "не только интеллекты и вкусы, но и характеры.
Роман "Туманность Андромеды" породил целый поток эпигонской литературы. Мало кто из фантастов избежал в своем творчестве влияния этого замечательного произведения. Одно время казалось, что фантасты долго еще будут находиться в плену ефремовского местного колорита. Однако этого не произошло. Очень скоро выяснилось, что подражать Ефремову нельзя. Даже наиболее талантливые попытки выглядели в лучшем случае пародиями. Вероятно, это закономерно. "Туманность Андромеды" не только явилась той блистательной гранью, которая отделила зарождавшуюся тогда современную советскую фантастику от фантастики ближнего прицела, но и сама явилась эпохой в ее развитии. Поэтому возврат к ней невозможен.
В творчестве Ефремова "Туманность Андромеды" по праву занимает ведущее место. Мы ясно видим преемственность идей, все круче разворачивающих свои витки от "Звездных кораблей" к "Туманности Андромеды" и от "Туманности Андромеды" к "Лезвию бритвы".
Воинствующий, часто даже декларативный антропоцентризм вызывал ожесточенную полемику и словесные битвы… Книги Ефремова никого не оставляют равнодушными вне зависимости от того, разделяют или нет читатели его идеи. В этом еще одна сильная черта его таланта.
И очень символично, что в день запуска первого искусственного спутника писатель получил телеграмму, в которой его поздравляли с началом эры Великого Кольца.
Первый сборник рассказов Ефремова "Пять румбов" был опубликован в 1945 году. Эти произведения давно уже вошли в золотой фонд советской литературы. Затем появляется повесть "Звездные корабли".
Кроме романтических рассказов о разведчиках неведомого — геологах, моряках, летчиках, Ефремов написал несколько превосходных, наполненных суровой экзотикой новелл о таинственных проявлениях природы, повести из жизни Древнего Египта "На краю Ойкумены" и "Путешествие Баурджеда", повесть "Сердце Змеи".
В 1964 году вышел в свет новый большой роман Ефремова "Лезвие бритвы", по определению автора, экспериментальный, в котором за исключением трех фантастических допущений нет ничего, что бы выходило за рамки сегодняшней науки.
"Цель романа, — писал Ефремов в авторском предисловии, — показать особое значение познания психологической сущности человека в настоящее время для подготовки научной базы воспитания людей коммунистического общества".
В известной мере все романы Ефремова были экспериментальными и, прежде всего, "Таис Афинская", где писатель вновь возвратился к своей любимой древней Элладе, к истокам мифов, к рождению орфических мистерий.
Фантастика как искусство вносит в научную проблему недостающий ей человеческий элемент. Она становится своеобразным эстетическим зеркалом науки. Ефремов всегда считал, что в литературе ученые увидят то, что иногда трудно осмыслить им самим — действие их открытий и опыта в жизни и в человеке, причем не только положительное, но иногда и трагически вредное.