В страшных фиолетовых песках Джунгарской Гоби погибли те, кого судьба — вновь это слово — удостоила встречи с олгой-хорхоем. Писатель находит единственно верные строки для финала, простые и мужественные: "Наука еще скажет свое слово об этом страшном животном, после того как более удачливым, чем я, исследователям посчастливится его встретить". Стоит обратить внимание на это: посчастливится! По Ефремову, встреча с неведомым — счастье для исследователя, даже если заплатить за то придется жизнью. Здесь нечто большее, чем просто вера во всемогущество науки. Это непоколебимое знание высокого и главного предназначения человека — познавать новое. Именно это влечет ефремовских героев в тайгу, пустыни, горы, космические дали. Лик неизвестного может быть страшным. Как олгой-хорхой в монгольской пустыне. Как коричневые медузы на Планете Мрака ("Туманность Андромеды"). Единоборство с неведомым требует от человека не меньшего мужества, чем схватка с врагом. Ефремовские геологи и космонавты уходят в поиск, как на бой. Разве не величие человеческого духа воспел Ефремов в "Юрте Ворона"? Не суровое упоение боем? Разве, напрягая последние силы, разбитый параличом, геолог Александров не навстречу смерти ползет, по залитому водой плато Хюндустыйн Эг в раздираемой молниями ночи? Разве ядовитые испарения озера Горных духов или обледенелые пропасти Белого Рога менее опасны, чем пулеметный огонь или штормовое холодное море, по которому рыщет неприятельский рейдер? Целое, как известно, неотрывно от единичного. Этому учит нас философия и простой жизненный опыт. Победа горстки моряков с «Котласа» — это крохотный вклад в грядущую большую победу над врагом, и потому в конечном счете от нее зависит успех всей войны. Ефремовские геологи — не одиночки. Они вступают в смертельное единоборство со слепыми силами природы, имея за спиной всю страну, которая остро нуждается и в новых месторождениях цветных металлов, и в ртутных озерах, и в трубках взрыва, хранящих алмазы. И тем весомее, тем символически обобщеннее предстает перед нами победа, добытая почти на гребне смерти. Масштабы открытия при этом особого значения не имеют. Тайна эллинского секрета и свинцовые руды Хюндустыйн Эг, якутские алмазы и воскрешение картин далекого прошлого, золотой меч и святящиеся краски Нур-и-Дешт — все эти, в принципе далеко не равнозначные вещи, как бы уравниваются между собой величием человеческого подвига, тяжестью усилий, беззаветностью творческого порыва. И потому даже гениальные провидения автора — якутские алмазы или принцип объемного видения, заложенный в современную голографию, — мы воспринимаем лишь как щедрое добавление, которое принесло время. Сами по себе они лежат вне художественной ткани и лишь добавляют несколько новых мазков к портрету Ефремова — мыслителя и ученого, портрету, который еще только предстоит написать.
Галактическая эпопея ("Звездные корабли", "Туманность Андромеды" и "Сердце Змеи"), которую представил многомиллионным читателям Ефремов, стала подлинным литературным открытием. Повесть "Звездные корабли" явилась, как отмечали биографы Ефремова Е. Брандис и В. Дмитревский, только "прелюдией к покоряющей воображение гипотезе Великого Кольца Миров". Ефремов проявил себя убежденным сторонником антропоцентрического взгляда на развитие разумной жизни во Вселенной. Для него совершенно очевидно, что в сходных условиях законы биологической эволюции единообразны и неизбежно приводят к созданию высшей формы мыслящей материи — человека.
Ефремов действительно глубоко верил, хотя с равным основанием можно стоять и на диаметрально противоположной позиции, что "форма человека, его облик как мыслящего живого существа не случаен", поскольку "наиболее соответствует организму, обладающему огромным мыслящим мозгом".
"Между враждебными жизни силами космоса, — писал он в "Звездных кораблях", — есть лишь узкие коридоры, которые использует жизнь, и эти коридоры строго определяют ее облик. Поэтому всякое другое мыслящее существо должно обладать многими чертами строения, сходными с человеческими, особенно в черепе".
Это кредо не только Ефремова-фантаста, но и Ефремова-биолога. Оно красной нитью проходит через его творчество, в той или иной форме присутствует во всех произведениях, написанных после "Звездных кораблей". Вполне закономерно поэтому, что в других звездных мирах посланцы земли встречают жизнь, подобную нашей. Даже если она построена на принципиально иной химической основе (фтор вместо кислорода в "Сердце Змеи"). Именно это и позволяет писателю сделать окончательный вывод: "У нас на Земле, и там, в глубинах пространства, расцветает жизнь — могучий источник мысли и воли, который впоследствии превратится в поток, широко разлившийся по Вселенной. Поток, который соединит отдельные ручейки в могучий океан мысли".
"Звездные корабли" — своего рода точка перегиба. Это небольшое произведение как бы завершает первый, начальный период развития современной советской научной фантастики и, вместе с тем, открывает дорогу к "Туманности Андромеды" — роману, с которого начался ее подлинный расцвет. Взлет, целиком и полностью обусловленный научно-технической революцией, которая охватила все сферы нашей жизни.
В настоящее время четко видны колоссальные сдвиги, происшедшие в фантастике за последние годы. Фантастика отошла от технологии и обратилась к точным наукам, философским и социальным проблемам. И можно считать знаменательным тот факт, что "Туманность Андромеды" «совпала» с запуском первого искусственного спутника Земли. С того дня современная советская фантастика идет в ногу с научно-технической революцией.
Запуск спутника явился своего рода кульминацией в бурном развитии науки и техники послевоенных лет. В научных журналах печатались сообщения об антипротоне и мезоатомах, свойствах нуклеиновых кислот и закономерностях систематики странных частиц, поясах Ван Аллена и проблемах всепланетной связи.
Но лишь посвященные знали, что чьи-то умные, заботливые руки уже собирают в дорогу первенца космической эры, начиненного электроникой партнера одинокой Луны.
Появились серьезные статьи и о проблемах научной фантастики. Родилось крылатое выражение "время обгоняет фантастов", которое сразу превратилось в газетный штамп. Приземленная фантастика ближнего прицела копалась в радиосхемах, выдумывала хитроумные реле и пыталась конкурировать с квадратно-гнездовым посевом. И время действительно обгоняло ее.
В обсуждении нового произведения прославленного советского фантаста приняла участие вся страна. Короткие романтические имена его героев звучали в заводских цехах, в залах библиотек, в институтских лабораториях. Академики спорили с горячностью и нетерпимостью детей. Пионеры блистали неожиданной эрудицией. Сугубо термодинамическое понятие «энтропия» вдруг стало почти общеупотребительным.
Уже впоследствии, на пресс-конференциях наших космонавтов, выяснилось, как прочно вошли в лексикон корреспондентов и научных обозревателей некоторые ефремовские слова и выражения. Едва ли можно назвать другую книгу, которая бы так полно и ясно выражала свое время, как "Туманность Андромеды".
Действие романа происходит в далеком будущем. Настолько далеком, что даже сам автор затрудняется «разместить» его на шкале времени. Очевидно, это не случайно. Прогнозам фантастов суждено сбываться ранее намеченных сроков. Время не обгоняет фантастов. Но порой течет быстрее, чем это им кажется. Оно становится все более емким. Сначала «эпохами» были тысячелетия, потом столетия. Атомная эпоха потребовала уже десятки лет, космическая — годы. В будущем, наверное, одна эпоха будет сменять другую как листки календаря…
"Туманность Андромеды" — роман о бесклассовом, интернациональном обществе, о великом братстве разума. Разве это не воплощение мечты лучших людей прошлого? Разве это не наша цель?
Роман появился удивительно вовремя. Чуть раньше он выглядел бы как очередная утопия с весьма произвольной конструкцией социальных институтов будущего. Появись он в середине шестидесятых годов, капитан звездолета Эрг Ноор оценивался бы уже читателем, знающим Юрия Гагарина. Вероятно, в этом случае писатель сделал бы своего героя несколько иным, более соответствующим духу времени…