– Так что это за ритуал? – спросила грудным голосом стоявшая ближе всех к Рейтеру яркая блондинка. – И почему он должен понравиться нам, дамам?
– Дикарь прокалывал себе крайнюю плоть, просовывал в отверстие шнурок и протягивал его соседу. Тот делал так же. И так до тех пор, пока все желающие совершить подношение своей крови не нанижут себя на этот шнурок.
– Зачем же им нужна гирлянда из мужских членов?
– Мы не знаем. Этой кровью они обмазывали своих идолов. А потом вырывали шнуры из крайней плоти.
– И всё у них так и оставалось болтаться? – не успокаивалась блондинка. – Так прямо лохмотья кожи и висели?
– Нет, они аккуратно их срезали. Отсюда у католических священников, увидевших, что у некоторых дикарей отсутствовала крайняя плоть, и возникла первоначально мысль, что юкатанские туземцы практиковали «еврейское обрезание».
– И сейчас вы будете это делать?
– Попробуем. – Рейтер замолчал и пошёл прочь. Его сильно разозлили вопросы блондинки. – Все готовы? – раздражённо выкрикнул он, вернувшись в декорации.
– Так точно, штандартенфюрер.
– Тогда давайте начинать, чёрт возьми.
– Свора идиотов! – таковы были первые слова, произнесённые Рейтером, когда он захлопнул дверь своей квартиры, пропустив Герду Хольман вперёд. – Хейден просто кретин. Его надо вместе со всеми остальными кретинами прямо сейчас отправить в психиатрическую лечебницу, а оттуда – в печь…
Карл замолчал, посмотрел в неподвижное лицо Герды и понял, что с губ его сорвалось лишнее. «Надо держать себя в руках. Что-то я чересчур разоткровенничался перед ней…» Но сказанного не воротишь, поэтому Рейтер решил не сглаживать своих слов, а, наоборот, усилить их, показав тем самым Герде, что свою точку зрения он не скрывает ни перед кем из товарищей по партии, и добавил:
– В конце концов, если программа эвтаназии[12] работает, то почему, чёрт возьми, заодно не очистить ряды СС от тупиц? К сожалению, в нашу организацию проникло много случайных элементов. Сегодняшняя киносъёмка наглядно это подтверждает. Подумать только: директор Института устроил из секретной акции обычный балаган!
– Вы слишком близко к сердцу принимаете случившееся, штандартенфюрер, – сказала Герда, коснувшись его локтя. – Взгляните на это с другой стороны: всё прошло очень гладко, несколько заминок на последней сцене не в счёт. Восемь застреленных цыган – ничтожная потеря для такого серьёзного дела.
– В следующий раз надо категорически запретить присутствие посторонних!
– Где у вас вино? Или коньяк? Я налью вам. – Герда старалась говорить ласково, успокаивающе. Её рука мягко поглаживала Рейтера.
– Я приму душ, – сказал он, не обратив внимания на вопрос о коньяке.
Покидая студию, Карл предполагал сразу лечь с Гердой в постель, но долгая дорога до Берлина затушила вспыхнувший было огонь желания, удовлетворив которое он надеялся без остатка сжечь дурное настроение. Теперь ему хотелось только приятного собеседника… Нет, пожалуй, мысли о хорошем собеседнике – неисполнимые мечты. Карлу хотелось хоть какого-нибудь общества, поговорить хоть с кем-нибудь, лишь бы заполнить душивший его вакуум. Порой одиночество доводило Рейтера до исступления. Нигде и никогда он не встречал понимания, всюду он видел в глазах собеседников только скепсис. Герда, хоть и была исполнительным сотрудником, мало чего понимала. Впрочем, она обладала полезным качеством – умела просто слушать, не удивляясь, не возмущаясь, не оспаривая. Её готовность принять из уст начальника даже самую бредовую мысль вполне устраивала Карла Рейтера. Вдобавок Герда могла в любую минуту пробудить в нём вожделение и удовлетворить его лучше других.
«Конечно, с Марией беседовать интереснее, но она очень замкнута, – размышлял Карл. – В сравнении с ней Герда проста, как блюдце. Всё с ней понятно, всё разложено по полочкам. В примитивности всё-таки есть свои плюсы. Марии я не могу говорить обо всём, не могу открыть ей полной картины наших исследований, чтобы не отпугнуть её. Но ничего. Рано или поздно я открою ей всё. Надо только набраться терпения…»
Он посмотрел на Герду:
– Я иду в душ. Если хочешь выпить, бутылки стоят на передвижном столике в гостиной.
Он разделся прямо в коридоре и закрыл за собой дверь в ванную комнату.
Когда он вернулся, облачившись в длиннополый белый халат, Герда ждала его в гостиной, уютно расположившись в кресле. Она успела снять чёрную эсэсовскую форму, теперь на ней осталась только плотная нижняя рубаха и чёрные чулки, приспущенные почти до колен. Она сидела расслабленно, немного откинувшись, одна нога была вытянута, другая, согнутая в колене, упиралась пяткой в мягкое сиденье кресла. Герда курила и пила коньяк. При появлении Рейтера она быстро поднялась и протянула ему рюмку.
– Спасибо. – Он сразу выпил всю порцию.
Герда отставила пустую рюмку и сразу, как пиявка, присосалась к губам Рейтера. Руки её скользнули ему под халат. Карл взял её за плечи и отодвинул.
– Позже, не сейчас. – Его рот плотно сжался.
– Вы не хотите меня? – Она взяла его руку в свою и положила себе в трусы.
– Сейчас не хочу. Сиди и пей. Отдыхай. Мне тоже нужно отдохнуть.
– Хорошо. – Женщина послушно вернулась в кресло, но приняла далеко не целомудренную позу, вызывающе раздвинув ноги.
Карл подошёл к патефону, поднял большую квадратную крышку, инкрустированную по бокам слоновой костью и обитую изнутри фиолетовым бархатом, покрутил ручку и поставил иглу на пластинку. Зазвучал тонкий голос неизвестной певицы.
– Вы не успокоились, штандартенфюрер? Вы продолжаете думать о съёмке? – вкрадчиво спросила Герда.
Он вздохнул.
– Никто не понимает, что такое кино, – сказал он. – Все думают, что кино должно развлекать. Сколько великих режиссёров уже появилось, сколько грандиозных картин они успели создать за такой поразительно короткий срок, но в действительности они не видят дальше собственного носа. Они мнят себя художниками, занимаются «творческими изысками», самовыражением, поисками «новых решений в искусстве»…
– А разве кино – не искусство?
– Это магия. Она, конечно, лежит в основе любого искусства. Но кино – средоточие всех искусств, а не самостоятельное явление. Если этого не понять сейчас, то кино утратит свою суть. Будут миллионы дешёвых поделок, хотя в эти дешёвки будут вкладываться бешеные деньги. Кино станет со временем более дорогим удовольствием, чем война.
– Вы так думаете, штандартенфюрер?
– Убеждён. Я вижу, к каким ухищрениям прибегают киношники, чтобы «расцветить и оживить» кадр. Да, им кое-что удаётся, но это не меняет сути: они не идут вглубь.
Он посмотрел на Герду. Она ответила ему взглядом преданной собаки.
«Дура. Но пусть хоть она, если нет никого другого».
– Я устал. Давай ляжем.
Хольман с готовностью вынырнула из кресла и последовала за Рейтером в спальню. Разобрав постель, она сбегала в ванную и быстро вернулась, раздетая догола, крепкая, эффектная, освещённая отражённым от лакированной поверхности ночного столика розовым светом слабого ночника. Не увидев приглашения к сексуальной игре, она молча нырнула под одеяло.
Рейтер уставился в потолок.
– Выключить свет? – спросила она.
– Да.
В тишине громко тикали часы.
Герда не удержалась и протянула руку к Карлу. Поводив ладонью по его паху, она сомкнула пальцы на мясистой плоти его члена, но Рейтер не отреагировал, и она убрала руку. Вскоре она услышала его ровное дыхание.
– Вы меня вызывали, герр Рейтер? – спросила Мария, входя в кабинет штандартенфюрера. На ней было тёмно-синее платье, туго облегавшее бёдра. Волосы она гладко зачёсывала наверх и собирала на темени в элегантный пучок, сегодня украшенный синей лентой.
– Да, хочу показать вам кое-что и дать задание.
– Я слушаю.
– Подойдите ко мне. Посмотрите. – Рейтер разложил на столе фотографии.
12
Секретный приказ Гитлера от 1 сентября 1939 года об умерщвлении душевнобольных. В приказе говорилось, что эвтаназии подлежат все люди, «жизнь которых не имеет ценности». Политике эвтаназии предшествовала определённая подготовка германского общества: 14 июня 1933 года (то есть спустя полгода после захвата власти Гитлером) был провозглашён закон о «предупреждении появления потомства больного наследственными заболеваниями», этот закон предусматривал принудительную стерилизацию.