Уан и переводчик переглянулись и замерли, что-то быстро обдумывая.
— Ясно, — заключил Синкопа. — Шутки кончились. Хотите знать, что я слышал?
По возвращении в крепость Надани сказалась больной и заперлась у себя в комнате. Она боялась встречи с уаном, и молила Богов, чтобы люди деревни напали как можно скорее, и пусть бы им всё удалось. Гебье, искренне взволнованный и удивлённый, явился осмотреть её. Ему оказалось достаточно единственного заклинания.
— К чему обман? — спросил он, не осуждая, но и не одобряя.
Надани пробормотала что-то невнятное — сил объяснить, что произошло в деревне, у неё не было. Ведун в тот день не стал настаивать, но на следующий явился снова. Взгляд его был недобрым, и женщина поняла, что стражники так и не научились держать языки за зубами.
— Как могли вы, госпожа Одезри, так отплатить мне за доверие? — с отчаянием вопросил он. — Я подданный Весны, я должен был сохранить тайну!
— Видишь, Гебье, — гневно воскликнула Надани, — ты тоже думаешь только о себе!
— Хорошо, — согласился ведун, в его речи не было и следа обычного уныния. — Забудем обо мне и поговорим о вас. Вы понимаете, что сделали?
— Я сказала правду. Почему я должна что-то скрывать от моих людей?! — с вызовом бросила женщина.
— Красивое объяснение, — мрачно отозвался Гебье. — Неужели вы до сих пор не поняли, госпожа Одезри? Они не ваши люди. Они заботятся о себе, и я не вменяю им это в вину, но им нет до вас дела.
— Всё потому, что я чужая! — запальчиво крикнула Надани и разрыдалась.
— Да, — резко ответил ведун, слёзы его не тронули. — Вы так часто об этом говорите, что я думал, будто вы это понимаете. Всё предельно просто: Келеф и я — на вашей стороне, люди владения — на другой. Быть может, однажды эти стороны станут одной, но сейчас это не так. И что сделали вы? Ударили в спину союзнику. Нет, обоим своим союзникам. Чего вы добились, госпожа Одезри? Какую победу празднуете, придумывая красивые речи о правде? Кто теперь с вами? Посмотрите внимательно: вы — одна.
Он не стал дожидаться ответа, резко развернулся на каблуках и вышел, хлопнув дверью.
К удивлению мальчишки, никто не обругал его за самодельный наряд — мать прошла мимо, не заметив, а Меми, когда вернулась, была необычайно рассеянной и даже отвечала невпопад. На следующий день, проснувшись, Хин почувствовал слабость, спина и плечи горели. Няня встревожилась, попеняла ему за легкомыслие и ушла позвать ведуна. Мальчишка тотчас повеселел — ему редко представлялся случай понаблюдать за весеном, тот почему-то его избегал.
— Не паникуйте, — велел служанке Гебье, едва вошёл в комнату.
Он взял покрывало, завесил им окно и распорядился:
— Принесите лампу. И побольше воды — ему сейчас нужно много пить.
Вскоре после того, как Меми вернулась со светильником и кувшином, весен ушёл.
— Почему он меня не вылечил? — удивился Хин.
— Это вам в назидание, — сурово объяснила няня. — А то ишь чего выдумали: весь день на Солнце с непокрытой головой и плечами бегать.
«А что мне ещё было делать?» — хотел спросить Хин, но промолчал. Меми сама понимала, что здесь есть и её вина.
Мальчишка провёл в постели два дня, к нему изредка заходили то няня, то ведун. Он хотел, чтобы пришёл червь — с ним было весело, но, конечно, Хахмануху хватало важных дел. Да и почему он должен был уделять внимание едва знакомому мальчишке, когда даже мать не находила времени повидать своего сына?
На третий день в комнату заглянул Тадонг. Хин недоброжелательно уставился на него.
— Вставай и одевайся, — отеческим тоном велело разряженное как на праздник недоразумение. И предусмотрительно добавило: — Твоя мать так сказала.
Мальчишка презрительно оглядел напомаженные волосы летня. Его раздражал их цвет, более светлый и тусклый, чем у матери или самого Хина, но всё-таки рыжий.
Стражники разгуливали по двору, заткнув ножи за пояса и поглаживая рукояти. Келеф и не пытался отдавать им распоряжения, прекрасно зная, что они не будут выполнены. Синкопа вызвался ещё раз сбегать в деревню и узнать, что готовят люди, но уан ему запретил.
— Тебя могут поймать, убить и с воодушевлением приняться за нас, — пояснил червь.
— Я неуловим, — заверил паук. — Но нет, так нет.
Лятхи не стали пренебрегать осторожностью ради показного бесстрашия. Теперь они выходили во двор только тогда, когда этого нельзя было избежать, и всегда вдвоём. Хахманух набрался мужества и попытался уговорить Сил'ан на время оставить все мысли о реке.
— Если ты пойдёшь один, — решительно сказал он, — это вызов или удобная возможность. Сам понимаешь. А из нас какая охрана? Я дрался только один раз и то давно.
— У меня и в мыслях не было, — улыбчиво ответил Келеф.
Червю стало стыдно за появившуюся с недавних пор нервную манеру речи и стремление поучать других, он вздохнул:
— Ты прости, что я такой суматошный последнее время. Ох, не по мне нынешняя жизнь.
К реке отправились Ре и Фа с тонким и прочным, непроницаемым для воды полотном. Они наловили рыбы, свалили её в ткань, взяли края в клювы, образовав подобие гамака, зачерпнули столько воды, сколько смогли унести, и возвратились с ценной ношей в крепость.
На четвёртый день после приезда Хахманух вошёл в комнату, где лятхи и Сил'ан собирали и настраивали музыкальные инструменты. В передних лапах он держал четверть пергаментного листа.
Келеф, оставив остальных, подплыл к нему и негромко спросил:
— Что?
— Пришла беда — отворяй ворота, — вздохнул червь. — Приглашение на турнир. Мне нравится их стиль: изысканно и лаконично. Дескать, позвольте мы попробуем сразу от вас избавиться. А не удастся, так хоть познакомимся, чтобы при следующей попытке сделать меньше ошибок. Только этого нам и не хватало. Как думаешь отказываться?
Сил'ан взял у него послание, пробежал глазами.
— Никак, — ответил он. — Нельзя.
Надани сама себя загнала в ловушку. Соседи устраивали очередной турнир — на сей раз в честь прибытия нового уана. Она знала, что если никто из Одезри не будет присутствовать, все решат, что род утратил влияние. Поехать сама женщина не могла — тогда ей пришлось бы признаться в обмане, встретиться с Келефом, говорить с ним, смотреть ему в глаза. Выходило так, что на турнир должен был отправиться Хин.
Заставить ребёнка участвовать в сражениях никому не пришло бы в голову. Нет, Надани не верила в здравомыслие или милосердие летней: Хина оберегало то, что он не был благородным, а только высшему сословию дозволялось проливать кровь друг друга под торжественный бой барабанов и на потеху толпе.
Женщина вызвала к себе Тадонга и, приотворив дверь, велела тому собираться. Он просиял и напыжился, а Надани пожалела, что не может отправить с Хином Гебье.
— Всё твоё внимание должно быть отдано моему сыну, — ожесточённо проговорила она. — Если хоть волос упадёт с его головы, ты пожалеешь. Запомни!
Её слова ненадолго притушили тщеславное торжество, отразившееся на лице мужчины.
Спина ещё не зажила, и расшитая нитями драгоценных металлов выходная куртка немилосердно царапала её даже сквозь рубашку, тело щипало и жгло от пота. Мальчишке казалось, что ленивый и пьяный мясник с лицом Тадонга режет его тупым ножом на куски и при этом самодовольно ухмыляется. Он изо всех сил напрягал плечи и прогибался вперёд, стараясь удержать одежду на расстоянии от тела.
— Тоже чувствуешь восторг? — подмигнув, спросил у него мужчина. — Можешь не отвечать, я и так вижу, что маршируешь, как на параде. Расслабься — ехать нам долго.
Тадонг уже привык к недружелюбным взглядам Хина, но в этот раз мальчишка посмотрел на него с откровенной ненавистью. Мужчина оторопело подумал, что подобная нетерпимость к любой критике когда-нибудь плохо закончится для сына Надани.
Из-за поворота показался уан в сопровождении переводчика, и стражники тотчас оживились.
— На турнире соберутся опытные бойцы, — сказал один, будто продолжая давний разговор. — Интересно, что будет с ними делать наша красавица?