Да, стихотворные эпитафии Роба, полные изначальной совершенной болезненности, развяжут наши путы и заставят нас спекулировать на образах свободной любви… Он знает, что плоть остывает так же, как глиняный горшок, в новом очаге молчания, сложенном в садах, похожих на прекрасных женщин и столь же бесполезных, как плод, висящий на дереве, но подчеркнуто учтивых в своем древнем могильном молчании.
Природу Фауст презирал,
За то наказан был, никак не умирал,
Тогда, наскучив белым светом,
В Чистилище нашел свой идеал,
Где получил все то, о чем мечтал.
Ему был дарован выдающийся пенис с тремя головками — Великолепная Игрушка алхимиков.[155] Теперь они любили друг друга, скрипя, как старые теннисные ракетки, и он с полным правом записал в дневнике, что «le temps du monde flni a commencé»…[156]
Я сделал открытие, однако ничего не могу вам о нем рассказать, поскольку еще не придуман язык, которым можно это описать. Мне известно место, но не известна дорога к нему — надо плыть или лететь — и мудрецу Фаусту тоже. Что же делать? Нельзя мешкать с реальностью, живущей на краю надежды.
Трепетанье тысячи вагин
детей бесконечные крики и стоны
гудки судов морских многотонных
творцов небесной техники вздохи и рвение
искателей воды напряжение…
Все это смертельно выматывает, а теперь
надери мне задницу и назови Чомским![157]
Прилагательное — оплот хорошей прозы, но поэзию оно развращает; только, конечно, не лимерик, там целая витрина отменных прилагательных. В идеале, можно написать целую книгу в этой выразительной и удобной форме, чтобы не оступиться и не угодить в медленно текущий, грязный поток воспоминаний. Хотя слишком быстрый и четкий ритм лимерика, не исключено, покажется монотонным. В более неспешной, вальяжной прозе вы можете изредка подпустить тумана в виде умолчаний. Истина — не только незнакомка, она еще и старуха… Вся реальность приснилась косматому божку, разговаривающему во сне. Eppur si muove![158] Он выражается так, словно ему нужны заклепки для его прозы — ну да, афоризмы в качестве заклепок!
Пусть борзописцы с бархатным пером
Вздыхают о Свободе Женщин. Но стоило б потом
Спросить Богов Любви и прочих сумасбродов —
Нужна ли дамам пресловутая свобода?
CAT: Дорогой, скоро они упразднят мужчин, и вам придется подумать о должности в Банке Спермы, это самый почетный пост в табели о рангах государственного чиновника. Гарантированный личный спермовый счет, форма, как у служащих казначейства. Вы только взгляните, с какой гордостью и небрежностью они носят свою золотую цепь. По ним вздыхают девицы — те, которые ничего не знают в этой жизни, кроме пластмассовых шприцов, хорошо простерилизованных, но само «лекарство» не очень чистое, а иногда и просроченное. Для настоящего-то мужчины — раз плюнуть: небольшого куска мужского мяса достаточно, чтобы оживить Застойное Общество под председательством мадам Яичник. Укрощение строптивого, говоря точнее, блудливого.
— Божий ерш! — вскричал он. — За дамою целую даму, так что будущее не претерпит сраму!
— Констанс, ты убедила меня — наверно, мы с тобой представляем устаревший культ. (Береги жаркие искры воспоминаний, и она будет твоей — говорю я себе.) Еще не все потеряно. Я сижу в детской комнате литературы, а вокруг разрозненные детали моей будущей священной колесницы — книги, и я не знаю, как мне возродить этого рухнувшего атланта. Эти клочья вполне осмысленные, хотя нет ни одной связующей нити. Некая умная и образованная девушка, с такими же незабываемыми глазами под тенью ресниц. Тоже недовольная мелочными сделками времени, она вдруг находит простую, незатейливую любовь и радуется ей; на всех парусах она устремляется во тьму, где прячется ее великая страсть. Преднамеренная путаница деталей и событий — как раз то, что нужно. В центре узаконенного беспорядка есть ощущение некоего смысла. Клюв и девственные коготки особо прославившихся девиц. Есть среди персонажей и старики, чьи краны перекрыты — безнадежная тишина все еще удерживает их, хотя, кроме заходящего земного солнца, уже нет радостей… И любовная пуповина перерезана. Невроз — норма для культуры себялюбцев. Фрейд выставил напоказ ее корни, — так дантист своим сверлом открывает пульпу. И сразу понятно, что это больной корень виноват в несовершенных грехах! Цивилизация — это плацебо с побочным действием.
И снова они отдались друг другу, твердо веря в то, что благодаря этим объятиям, они познают истину!
Глава восьмая
Минисатирикон
— Если хотите знать мое мнение, это чисто римское бахвальство, — произнес лорд Гален. — Как подумаешь, что подобная махина была создана лишь для того, чтобы отвести воду из реки на двадцать пять километров, в засушливый Ним, куда одиннадцатый легион был послан в качестве поселенцев… чистой воды бахвальство, вот что это.
В наступающей темноте они свернули на мост в ожидании начала празднеств, наконец-то он наступил, великий день, когда предстояло сорвать завесу с тайны сокровищ тамплиеров, хранившихся в пещере.
— Возможно, — отозвался Феликс Чатто, присоединившийся к ним уже в сумерках. — Возможно, — повторил он, глядя на золотистые, как мед, арки акведука, изумительно красивые на фоне вечернего неба, — для тогдашних архитекторов такие сооружения не были особо сложными — обычные законы гидравлики, предельная функциональность. Не было даже римской девственницы, отданной заживо богине реки! Принц кивнул.
— Да, не было. Насколько нам известно! А, может быть, строительство затеяли, чтобы избежать социальных беспорядков и примирить римских колонистов с местными жителями? Как плохо, когда чего-то не знаешь. А ведь мы не знаем, когда сугубо функциональный объект, форт, железная дорога, дамба (словно у них изменился шифр) становится бесценным эстетическим объектом.
Все эти рассуждения насчет эстетики были сейчас как-то не совсем уместны. Ибо услышав от префекта, что грядет праздник и vin d'honneur[159] в честь восстановления убежища святой Сары, сообразительные цыгане, поняв намек, уже хлынули в долину, туда, где меж высоких скал и влажных лесов стремительно неслась зеленая речка, бившаяся на бегу об усеянные камнями берега.
— Да, насчет эстетической ценности мы никогда ничего толком не узнаем, — вздохнул Феликс. — Много лет назад мне довелось зайти в один греческий монастырь, а там — музыкальный автомат, мы все просто остолбенели. Автомат — в монастыре! Оказывается, один из монахов ездил в Америку и привез это, так сказать, достижение культуры ех voto. Это было даже забавно, потому что необычно. Приехав туда снова через несколько лет, мы обнаружили, что теперь во всех монастырях есть музыкальный автомат, иногда не один. И они орут-надрываются на полную мощь весь день напролет. То, что раньше казалось забавным и редким, теперь стало сущим кошмаром. Как такое произошло? Неужели объектом наших желаний и восторгов становится только нечто редкостное, и как только эта неповторимость исчезает, исчезают и восторги? Эта мысль часто не давала мне покоя.
Лорд Гален чувствовал себя не слишком уверенно, поскольку, в отличие от Аристотеля, был неважным оратором.
— Естественно, лучше всегда больше, чем меньше, — решился вставить он, — как с деньгами.
155
У алхимиков философский камень символизировала трехголовая змея (Прим. ред.)
156
Время кончившегося мира началось (фр.).
157
Вероятно, имеется в виду американский лингвист и общественный деятель, так называемый американский диссидент, Аврам Ноам Чомский (род. в 1928 г.).
158
«И все-таки движется» (ит.) — слова Галилея про Землю, сказанные инквизиторам. (Прим. ред.)
159
Здесь: праздничное бесплатное вино (фр.).